Шрифт:
Мещанка, кричавшая на возчика, бежала поперек улицы с корзинкой на руке и пронзительно кричала:
— Убили, человека убили!
Но вдруг сама ткнулась лицом в снег и осталась лежать неподвижной, с задравшейся юбкой на толстых шерстяных чулках.
— Готова! — сказал кто-то.
XXXVII
Вся эта картина была видна из окон особняка Родиона Игнатьевича Стожарова.
У него в это время собралось несколько человек, чтобы обсудить тревожное положение в столице. Был нарочно приглашён член Думы, кадет, так как хотели узнать о настроении Думы и согласовать с ней свои действия.
Беседа ещё не начиналась, когда на улице послышались крики и выстрелы.
Все бросились к окнам, потом спрятались в простенки и выглядывали из-за штор.
— Вот вам! Уже начинается, — сказал, побледнев, Стожаров и бросился на половину жены, чтобы предупредить её об опасности.
К ужасу его, Марианна стояла прямо у окна и смотрела на улицу. Родиона Игнатьевича поразило её лицо: в нём было каменное спокойствие и холодное, злое презрение.
Увидев жену у окна, Родион Игнатьевич кинулся к ней и стал убеждать её отойти, чтобы не попасть под шальную пулю.
Марианна ещё несколько времени стояла в прежней позе, потом скорбно, презрительно усмехнулась и ушла в другие комнаты.
Родион Игнатьевич вернулся в кабинет. Там было ещё тревожное настроение.
— Господа, — сказал он, — положение становится более чем серьёзно. Вы сами видели сейчас. Из провинции получаются сведения о массовых забастовках. Рабочие вследствие укрупнения предприятий представляют собой опасную силу. Если мы её не. — он задумался, подбирая слово, — если мы её не скрутим, мы погибли.
Он подошёл к столу и, не садясь, точно он стоял перед многочисленной аудиторией, продолжал, опираясь суставом указательного пальца на стол:
— Мы должны решительно сплотиться и согласовать свои действия. Для этого мы и побеспокоили Ивана Павловича. — И он слегка поклонился в сторону члена Думы.
Член Думы в сером пиджаке, в золотом пенсне со шнурком, похожий на врача, опустил глаза и сказал:
— Ведь прогрессивный блок уже совещается и вырабатывает программу.
— Да, но он почему-то держит в секрете свои решения.
— Нам нечего надеяться на верхушку и пассивно ждать её решений…
— Конечно, мы сами должны. — раздались голоса.
— Мы должны не разговаривать, а быстро прийти к какому-нибудь определённому заключению и действовать.
Сказав это, Родион Игнатьевич взволнованно прошёлся по комнате.
— Какую программу вырабатывает блок? — спросил он, остановившись перед членом Думы.
— Он вырабатывает программу действия для масс, — сказал кротко член Думы.
— Как — действия?! Выступления?…
— Не выступления. Он ищет пути, чтобы парализовать действия масс, направленные против законной власти.
— Значит, программу бездействия, — сказал кто-то.
Родион Игнатьевич рассеянно оглянулся в сторону сказавшего.
— А если эта законная власть разгонит Думу?
— Тогда мы не будем расходиться.
— Значит, вы против законной власти?
— Да… когда она нарушает закон. Но мы против неё не насильственными мерами и без участия улицы, — так же кротко сказал член Думы.
— Тогда в чём же ваше п р о т и в заключается?
— В протесте и моральном воздействии. Мы не хотим демагогии, как в а ш Гвоздев. Он, говорят, призывает рабочих к выступлению?…
— Да, призывает…
— Но ведь это революция?
— Нет, предупреждение революции, потому что он будет действовать в единении с Государственной думой.
— Да ведь Дума не хочет выступления! — в отчаянии сказал долго молчавший старый банкир и обеими руками указал Стожарову на члена Думы.
Стожаров растерялся.
— Уф! — отозвался кто-то.
Стожаров спохватился:
— Нужно переменить позиции. Если мы не соединимся с рабочей группой Гвоздева и не пойдём на выступление, мы потеряем всякий кредит у масс.
— Значит, вы подражаете большевикам? — грустно сказал член Думы, кротко посмотрев на своего оппонента.
— Вовсе не подражаем, мы привлекаем рабочих не для того, чтобы подобно большевикам разводить демагогию, а для того, чтобы при их помощи заставить правительство передать власть (без революции) наиболее культурному и благоразумному ядру общественности с Львовым во главе.