Шрифт:
— Значит, вы по отношению к рабочим неискренни?
Теперь Стожаров в отчаянии заломил над головой свои короткие руки.
— Боже мой, они тут с какой-то искренностью! При чём тут искренность? Это политика!
В эту минуту в кабинет взволнованно вошёл новый гость и, по дороге сбрасывая кашне, сказал задыхающимся голосом:
— Господа! Рабочая группа при военно-промышленном комитете… арестована!
Все, ошеломлённые этим сообщением, молчали. Стожаров, бегая по кабинету, говорил:
— Всё испортили! Напугали правительство своей демагогией, вот оно и бросается на тех, кто ему же желает добра… насколько это возможно.
— Но вы пришли тут к какому-нибудь заключению? — спросил вновь прибывший.
— Пришли…
— К какому?
— К такому, — отвечал уже с нескрываемым раздражением Стожаров, — что с этими людьми ни к какому заключению прийти невозможно. — И он глазами указал на члена Думы.
XXXVIII
В кружке Шнейдера в эти дни шла лихорадочная деятельность. Главное внимание было обращено на установление и расширение связи с воинскими частями. Но в январские и февральские дни было несколько совершенно непонятных провалов, и потому приходилось быть особенно осторожными.
15 февраля Шнейдер был на заседании районного комитета, членом которого он был от студенчества, так же как и Макс.
В накуренной тесной и душной комнате, засоренной окурками, с мокрыми пятнами на полу от сапог, сидели несколько человек. Те, кому было место, сидели за столом, а остальные поместились на продавленном диванчике у стены.
Разговор шёл о том, какой тактики должна держаться партия большевиков в назревающих событиях.
В начале стола занимал место один из членов Петербургского комитета — широкоплечий, с большой русой бородой, в военной гимнастёрке.
— Товарищи, — сказал он, — опять всё тот же вопрос — об оружии. События катятся с молниеносной быстротой. А наши силы слабы, нечего закрывать на это глаза: демонстрация четырнадцатого числа прошла неважно. Но в то же время движение растёт. Откуда брать оружие?
Начав говорить, он взял со стола коробку спичек и то отодвигал, то задвигал ящичек.
Кончив говорить и задав последний вопрос, он отложил спички и, сложив на столе руки, вопросительно оглядывал сидевших.
Рабочий, сидевший в дальнем углу, двинул своими густыми бровями и сказал:
— Оружие от солдат, я думаю.
— Ты что же, предполагаешь организацию дружин? — спросил председатель, подняв руку и поморщившись в ту сторону, где разговаривали.
— А что же больше?
— А на мой взгляд, вряд ли можно революцию обеспечить рабочими дружинами. Ну, наберёшь ты револьверов, ружей, допустим, достанешь, — сказал русобородый председатель, взяв опять со стола коробку спичек, — а войска располагают артиллерией. Что ж ты и пойдёшь против них с этими хлопушками?
И он пренебрежительным жестом опять бросил коробку на стол.
— Конечно, ерунда, — проговорили несколько голосов.
— Почему ерунда?
— Потому что ерунда! Надо налаживать связь с казармами. Когда движение разрастётся, правительству не хватит одних полицейских, и ему придётся прибегнуть к помощи войск, а мы хорошо знаем отношение солдат к войне. Конечно, они будут с нами, а не с полицейскими, которых они ненавидят за то, что они укрылись от войны.
— А я бы вот что предложил, товарищи! — сказал человек в стёганой солдатской куртке с тесёмочками.
Все повернули головы к нему, но в этот момент дверь распахнулась и быстро, запыхавшись, вошёл человек в короткой военной меховой куртке.
Он остановился посредине комнаты, беспокойно играя английским ключом на тесёмке, и странно внимательно осмотрел сидевших за столом.
Все с удивлением смотрели на него
— Алексей, что с тобой? — спросил председатель.
— Макса тут нет? — спросил пришедший вместо ответа и опять оглянулся по всем углам.
— Нет, а что? Он должен скоро быть.
— Ну, так вот… он провокатор!..
Пришедший, сказав это, дрожащей рукой вынул из портсигара папиросу и, сев боком к столу, выдохнул первую глубокую затяжку.
— Скоро самому себе перестанешь верить! — сказал человек в косоворотке с кавказским ремешком, сделав рукой жест, как будто что-то с омерзением бросая на пол.
— Что же теперь делать?
— В этих случаях известно, что надо делать.
— Я с пятнадцатого года за ним слежу, когда он после ареста вернулся, — сказал Шнейдер.