Но когда они вошли в управление, то увидели, во-первых, много встревоженных лиц, окруживших стол генерала в кабинете. На столе боком сидел какой-то, очевидно, только что приехавший чиновник и что-то рассказывал.

Тот факт, что чиновник присел боком на стол в присутствии генерала, что в его кабинет напихалось много мелких чиновников (даже были с серебряными галунами), — всё это показало Митеньке и Лазареву, что случилось что-то ужасное.

Генерал не только не кинулся жать руки вошедшим, а лишь на секунду бросил в их сторону растерянный взгляд и опять стал слушать то, что рассказывал приехавший чиновник.

— Началось ещё двадцать третьего числа. А двадцать пятого толпа, стоявшая в очереди у магазина, стала разбивать окна… Вызвали полицию… в неё полетели камни, толпа росла… приехали казаки. — говорил рассказчик прерывающимися фразами, точно он только что взбежал на гору и не может отдышаться.

— Через полчаса по Невскому шли манифестации, потом началась стрельба. Вот уже четвёртый день… ужас, что делается, — заключил рассказчик, сморщившись и махнув рукой.

— А император?

— Император в ставке. Двадцать восьмого уже по всему городу разъезжали военные автомобили с восставшими войсками, ловили полицейских, били офицеров, арестовывали генералов.

Митенька невольно оглянулся на своего генерала, который, казалось, стал ещё меньше ростом, — такой был у него испуганный и пришибленный вид.

Лазарев вдруг решительными шагами вышел из кабинета.

У подъезда ещё стояла машина, нагруженная бочонками с селёдками, мешками сахара и муки.

— Вези назад! — крикнул Лазарев шофёру к ужасу Жоржа, который даже не мог произнести ни слова от удивления, а подбежавшему становому, всё-таки не отставшему от них, он дал приказание взять железнодорожные билеты.

Митенька заметил, что у Лазарева не было никакой растерянности. Наоборот, у него на лице была какая-то вдохновенная решимость, как у полководца, которого осенила великая мысль.

— С первым же поездом — в Петроград, — сказал он.

— А как же селёдки? — сказал Жорж.

— Пойди ты к чёрту со своими селёдками! — крикнул Лазарев.

На вокзале, куда они приехали вечером и уже без всякой свиты, было заметно, что случилось что-то огромное. Прибывавшие из столицы поезда и выходившие из них люди сейчас же окружались жадными толпами пассажиров, и из уст в уста передавались свежие новости.

— Какие там извозчики! — говорил какой-то капитан с изрытым оспой лицом на вопрос пассажира с двумя чемоданами, можно ли получить в. Петрограде извозчика. — По всем улицам стрельба идёт, а он — извозчика!

Он даже, раздражённо оглянувшись, ещё раз повторил:

— Извозчики, — скажите!..

— Боже мой, у меня там муж! — восклицала какая-то дама.

— Все мужья там, — отозвался с новой, небывалой открытой насмешливостью проходивший мимо солдат.

И когда уже ехали в поезде, то в коридорах собирались кучки пассажиров и тревожно обменивались мнениями о том, что их ожидает завтра утром в столице.

А иногда заглядывали в тёмные окна вагона, как будто уже теперь ожидая увидеть в них что-нибудь страшное.

Какой-нибудь свет в стороне или зарево заставляли всех тревожно приникать к окнам, хотя до столицы было триста тридцать вёрст.

Жорж ввалился в вагон, как и следовало ожидать, в самый последний момент. Даже как-то не заметили, куда он пропал. К удивлению всех, он вкатил в коридор вагона бочонок сельдей.

— Да что же там такое, забастовка, что ли? — спросила женщина с наивно поднятыми бровями.

— Забастовка! — раздражённо отозвался какой-то полковник. — Только эта забастовка несколько иначе называется: р е в о л ю ц и е й.

— Да, это уже революция, — сказал Лазарев.

Он стал большими шагами ходить по коридору вагона. Видно было, что вся его мысль и энергия устремились навстречу грядущим событиям.

Конец пятой части

Свершилось то, что было мечтой многих поколений русской интеллигенции: старый деспотический строй, преграждавший народу путь к свободе, — рухнул.

И вышло, как всегда: все уже в течение полугода говорили, что революция неизбежна, но, когда она произошла, интеллигенция и её вожди оказались совершенно застигнутыми врасплох. Никто как-то не ожидал, что она случится именно в эти последние дни февраля 1917 года. Тем более что и числа даже были неровные — не 1, не 5, не 10, а 26, 27-гo. Началась она, собственно, и вовсе 23-го, число уж совсем мало подходящее для великого события.

Как-то все боялись даже верить, что это когда-нибудь свершится, и только страстно ждали, но совершенно не успели приготовиться.