— Эта та… «известная» Кэт? Зачем её приглашают!

— Да её никто и не приглашал. Она сама пришла. Неудобно же выгнать…

— И ещё пьёт! Таких пристреливать надо! — сказал старший офицер с брезгливой гримасой.

Черняк с Савушкой тоже пришли и стояли в стороне. Причём у Черняка было спокойное, равнодушное лицо, а у Савушки в глазах бегали огоньки.

— Мозжухин! — крикнул Павел Фёдорович пробегавшему с салфеткой на руке Владимиру, — накрой в углу под пальмой отдельный столик на четыре персоны.

— Слушаю-с, ваше благородие!

Зарудный, о котором беспокоился полковник, пришёл прямо из окопов, но уже успел побриться и нафабрить усы. У него был робкий и стесняющийся вид, какой бывает у безнадёжных алкоголиков, глаза были напухшие и руки заметно дрожали.

Все стали рассаживаться.

Руки мужчин сразу потянулись к бутылкам.

Зарудный вынул из кармана фляжку и, взяв со стола стакан, налил в него под столом спирту.

— Вот не предусмотрел! — сказал его сосед по столу, полный капитан с заросшими, давно не стриженными волосами, и с досадой крякнул. Потом подозвал Владимира Мозжухина. — Нельзя ли, братец, того… усилить батарею… тяжёлыми снарядами!

— Сию минуту! — сказал Владимир и исчез.

— Господа офицеры, помните условие! — сказал полковник.

Первые полчаса стоял равномерный гул голосов по всем столам, потом он начал разбиваться, и нет-нет да где-нибудь уже слышался повышенный голос, чего-то требующий, что-то пьяно-раздражённо доказывающий, и вокруг него на некоторое расстояние все смолкали.

Аркадий Ливенцов, встав из-за стола с бокалом в руке, хотел подойти к концу стола, но неожиданно столкнулся с Кэт.

— Зачем ты пришла сюда? — сказал он грубо. — Ты знаешь, что тебе пить нельзя.

Кэт бледно, жалко улыбнулась.

Он махнул с отвращением рукой и повернулся от неё, но в это время на него наскочил какой-то денщик. Бокал с вином вылетел у него из рук. Аркадий с брезгливой злобой незаметно тычком ударил денщика кулаком и с отвращением вытирал руку ослепительно чистым носовым платком. Испуганный насмерть денщик, у которого текла на гимнастёрку и на пол кровь, стоял перед ним навытяжку. Аркадий смотрел на него, как бы раздумывая: ударить его ещё или нет. Но в это время между ним и денщиком прошёл Черняк, зацепив Аркадия локтем, и негромко сказал денщику:

— Пошёл отсюда…

Аркадий побледнел, его рука сделала быстрое движение к заднему карману под тужуркой. Но в упор встретился глазами с Черняком, и рука Аркадия сама собой опустилась.

Почти никто не заметил этого инцидента. Стол начал разбиваться на отдельные группы; кое-кто уже громко спорил, кого-то в чём-то уговаривали.

Аркадий отошёл от Черняка, но бешенство клокотало в нём.

— Чего эти рожи прилипли к окну, точно на деревенской свадьбе! — крикнул он вдруг и, схватив со стола бутылку, пустил ею в окно.

Окно разбилось вдребезги, и солдатские лица исчезли.

— Вы изуродовали человека! — сказал кто-то.

— А вы, может быть, хотите защитить его? — спросил Аркадий с изысканной вежливостью.

— Не защитить, а глупо.

На некоторое время веселье нарушилось. Павел Фёдорович, прибежавший на шум, бросился закладывать солдатским одеялом разбитое окно.

И через минуту все забыли об этом происшествии.

Веселье разгоралось. Уже виднелись первые павшие, которые, обессилев, сваливались головой на стол или сползали под стол.

Львов, свидетель гибели Валентина, тоже присутствовавший здесь, был в каком-то вдохновении. Глядя на стол с пьяными мужчинами и женщинами, которых обнимали, он, расплёскивая вино в стакане и высоко держа его в руке, кричал:

— Приветствую тебя, настоящая свобода! Один мой друг, замечательный человек, говорил, что свобода — тяжёлое бремя, которое не по силам человеку. Одному — да, но когда нас много, тогда нет ничего более захватывающего, чем она. Хочу упиться своеволием!

К нему подошла блондинка с ярко накрашенными губами на бледном лице. У корсажа у неё была роза. Она хотела отвести его, но он, отстранив её рукой и обращаясь к не слушавшим его мужчинам и женщинам, продолжал:

— В жажде самоуничтожения есть великий восторг!

Волосы его были спутаны, тужурка распахнута, а глаза горели каким-то исступленным огнём.

Черняк с Савушкой и ещё человек пять офицеров ушли.

Уже никто не смотрел друг за другом и не обращал внимания на то, смотрят на него или нет.

Кэт, совсем пьяная, стояла у печки и, закрыв глаза, целовалась с молоденьким, безусым прапорщиком, потом оба исчезли в тёмной гостиной.

Полковник, всеми покинутый, ходил по зале, пошатываясь, как от ветра, с подгибающимися коленами, и, поднимая вверх руку с указательным пальцем, говорил: