На другой день Самсонов отдал приказ Первому корпусу во что бы то ни стало держаться впереди Сольдау для обеспечения левого фланга армии, а Тринадцатому и Пятнадцатому корпусам вместо северного направления наступить на Лаутенберг, то есть на юго-запад.

И вместо захода левым плечом вперёд на север Вторая армия действительно делала неожиданный крутой поворот правым на юг.

А через час Самсонов имел сообщение об отступлении Первого корпуса.

Это отступление было весьма загадочного характера. В то время левый фланг корпуса очень успешно отражал атаки Второй германской дивизии, в русских войсках распространился слух о якобы данном приказе корпусного командира отступать, а наша Двадцать вторая дивизия стала отходить. Какой-то поручик Струзер будто бы услышал передачу этого приказания с телефонной станции.

К вечеру Первый корпус отступил даже южнее Сольдау. Генерал Артамонов доносил: «Связи все нарушены, потери огромны».

На рассвете 15 августа командующего армией разбудили. Получено было известие о непосредственной близости германцев к Нейденбургу.

Он испуганно поднялся на постели и, опустив ноги, некоторое время сидел неподвижно, потом с помощью денщика стал одеваться.

Вошёл, очевидно совсем не спавший, генерал Постовский. Самсонов в брюках и мотавшихся сзади подтяжках, широко расставив ноги, умывался над тазом, потом стал вытирать лицо и волосатую грудь мохнатым полотенцем.

Лицо командующего с седеющей, смятой от лежанья бородой было опухшее и с тем выражением, какое бывает, когда человека спешно разбудили и он не выспался и не пришёл ещё в себя.

— Распорядитесь о переезде в штаб Пятнадцатого корпуса, — сказал он хриплым голосом. — Главнокомандующему послать телеграмму… аппараты снять. Временно будем без связи, потому что противник может занять Нейденбург. Где же этот мерзавец со своей конницей? — сказал генерал, бросив полотенце на пол. — Он упустил их после Гумбинена и дал возможность опять собраться… Подлецы! Да, запросите опять Тринадцатый корпус, где витает Шестой. О нём ни слуху, ни духу.

Командующий несколько минут ходил по комнате с всклокоченными волосами. Денщик принёс стакан чаю. Генерал его не замечал. Потом, надев тужурку и на ходу застёгивая её, вышел на крыльцо.

В лицо ему через крышу дома напротив ударили первые лучи яркого солнца. На деревьях блестела роса. Воздух был тих и тёпел.

Он отдал приказ готовиться к отъезду, и в восемь часов из ворот штаба армии выехали три легковых автомобиля с запасными колёсами назади, в сопровождении сотни казаков.

Тяжёлая фигура командующего в походной шинели с топорщившимися погонами глубоко сидела в машине. Он молчал и смотрел прямо перед собой, видимо, желая избежать разговоров и вопросов.

Утро было ясное, одно из тех, когда в садах краснеют на солнце зреющие яблоки и по улице летит паутина. Но город был мёртв. Изредка навстречу попадались и испуганно сворачивали одинокие жители.

А за городом раскинулись, насколько видел глаз, поля из разноцветных кусочков — зелёных и коричневых, — как бывает ранней осенью, когда рожь и овёс убраны и остаются только гречиха и картошка.

— Где Шестой корпус? — сказал генерал. — Это становится положительно необъяснимым.

— Я посылал уже два раза запрос в Тринадцатый корпус об этом и одновременно получил от них запрос о том же самом, — сказал Постовский.

Самсонов молчал. Потом поднял голову, посмотрел, обвёл глазами горизонт и уже другим тоном сказал:

— В такое утро умирать не хотелось бы… Впрочем, если Шестой корпус придёт на место вовремя, об этом можно будет не думать.

Он замолчал и всматривался вперёд, где на пересечении двух дорог показались повернувшие на шоссе какие-то всадники. Всадники, — видимо, на заморенных лошадях, — ехали навстречу.

Машины остановились. Всадники подъехали.

— Командующему Второй армией генералу Самсонову от командира Шестого корпуса генерала Благовещенского, — сказал соскочивший с лошади поручик с небритыми щеками и грязными руками. Он протянул командующему пакет и приложил к козырьку грязную дрожащую руку.

Самсонов, тяжело задышав, смотрел на замершего перед ним поручика, не произнося ни слова. Его почему-то поразила грязная рука поручика.

— Говори…

— Шестой корпус потерпел поражение… связь с корпусами потеряна… корпус в полном беспорядке отступил на линию Гейслинген.

— Что же это, господа! — не сказал, а скорее охнул командующий, повёртываясь за помощью к чинам своего штаба. — Левый фланг армии разгромлен, правый тоже… мы попадаем в клещи, — проговорил он как бы сам с собой.

Из-за оттопырившегося борта шинели он достал карту и углубился в неё.

Все молчали, глядя на согнувшуюся в машине тучную фигуру старого генерала.

Вдруг он встал, отбросил карту (её подхватил сидевший напротив полковник Вилов) и, открыв дверцу, вышел из машины.

Взгляд его остановился на стоявших в стороне казаках, сопровождавших штаб, потом он перевёл его на всё ещё стоявшего с рукой у козырька поручика, слабо махнул ему рукой, опять оглянулся на казаков и сказал хриплым, точно простуженным голосом: