— Не совсем… но сказал, что мы сможем обсудить, как поступить.

— А по-моему, папа просто уверен, что ты передумаешь, и только по этой причине дал тебе отсрочку. Помни это, Мили, и постарайся увидеть в Вулфрике и хорошие качества.

— Это будет трудновато даже в самый солнечный день: он черен, как уголья.

Джоан сокрушенно прищелкнула языком.

— Неужели в нем все так уж плохо? На него приятно смотреть, он высок, красив, ни одного гнилого зуба, ни унции жира. Как ни суди, а в нем нет ничего дурного…

— Пока он не открывает рот или не поднимает кулак, — вставила Милисент. — И тогда кажется мне вонючей крысой.

Но Джоан, прежде чем сдаться, привела последний, наиболее веский довод:

— Самые свирепые звери только что не берут еду из твоих рук. Почему ты не способна сделать то же самое с твоим рыцарем?

Милисент с недоумением заморгала: такое ей никогда не приходило в голову.

— То есть укротить его?

— Вернее, приручить.

— Но он… он не животное.

Джоан закатила глаза:

— Послушать, как ты о нем говоришь, так можно вообразить, что он еще хуже.

— Но я понятия не имею, как этого добиться, даже если бы захотела, чего ты от меня не дождешься!

— Ты отдаешь животным все, в чем они нуждаются, верно? — заметила Джоан. — Доверие, сострадание, нежность, и они тебя не боятся.

— Этот человек не нуждается в сострадании и не собирается мне довериться. А нежность… да он не знает, что это такое! Пожалуй, если хорошенько врезать ему кулаком по затылку, он и это посчитает нежностью.

— Ничего себе нежность! — усмехнулась Джоан.

— Да я представить не могу, что он потребует нежности от женщины! Она ему ни к чему. И как я смогу его укротить?

Джоан пожала плечами, но тут же усмехнулась:

— Уильям говаривал, что для полного счастья мужчине необходимо хорошенько объездить женщину в постели.

— Джоан!

— За что купила, за то продала!

— Ему только это и нужно было? И все? — недоверчиво переспросила Милисент.

— Нет, он был рад каждой минуте, проведенной со мной, потому что обожал меня. Если тебе ни к чему любовь Вулфрика, пойми, чем можно ублажить мужа, чтобы жизнь с ним показалась тебе приемлемой.

— Поверь, Джоан, я высоко ценю все, что ты для меня делаешь, и твои советы были бы бесценными, если бы меня все-таки вынудили с ним жить. Но я многое дала бы, чтобы этого не случилось. Проводить дни и ночи с человеком, который в любую минуту способен испытать на мне силу своих кулаков? Он с детства привык к насилию, таким и остался.

— Но и это можно изменить терпением и нежностью.

— Да, если бы этот недостаток был единственным. Но он стремится именно к тому, что предлагаешь ты: обуздать меня и заставить плясать под свою дудку. Думаешь, я вынесу такие страдания и не увяну через год-другой?

— Но должен же быть какой-то выход, Мили!

— О чем ты толкуешь! Сама сказала, что в браке равенства не бывает. Словно ему не все равно! Он мужчина — как сказал, так и будет. Все должны покорно склонять перед ним голову, а тем более я, женщина, которая значит для него меньше, чем ничего! Иисусе сладчайший, я думать об этом не могу!

Джоан помрачнела. Не впервые она слышала жалобы сестры на свою участь. И, как прежде, ничем не могла облегчить ее страдания и заставить смириться.

Подразумевалось, что мужчина может распоряжаться своей жизнью. Для женщин же создано бесчисленное множество запретов и ограничений. Большинство женщин и не спорили с этим, ибо считались собственностью мужей или отцов по заветам церкви, законам короля и желанию родных. Те же, кто, как Милисент, не считал такое положение дел справедливым, обречены всю жизнь терпеть и мучиться.

Остановив коней на небольшой полянке, охотники выпустили соколов. В это время года хищных птиц, как, впрочем, и животных, почти не встречалось, но соколы с высоты своего полета разглядят малейшую темную точку и, сложив крылья, бросятся на добычу.

Зрелище парящих соколов было поистине великолепным. Хотя Милисент предпочитала охотиться с луком и стрелами, все же не могла не залюбоваться чудесными птицами.

У всех рыцарей Данбера были собственные соколы, а люди Вулфрика не привезли с собой своих, не собираясь охотиться.