— Не малярией. Просто решил навестить родные края и покончить с кое-какими делами.

Мэгги, ожидавшей, что он хотя бы вскользь упомянет о происшедшем в Джайпуре, пришлось довольствоваться этим туманным объяснением. Эти дела могли относиться и к ней… Конечно, нет! Если он и помнил о Мэгги Герберт, то лишь как о подруге детства. Видимо, то дело касается скорее всего его тетушки Пиджин, которая пришла в негодование, услышав о награде, полученной им за освобождение Дворца ветров. Да и кто бы не разозлился? Вся эта история до крайности неприлична. А от Джереми они не получили ни слова об этом.

Герцог пристально наблюдал за Мэгги, однако, к своему разочарованию, не уловил ни тени вины, ни хотя бы легкого вздоха. Ее лицо осталось невозмутимым. Никакого упоминания о женихе или намека на грядущую перемену в жизни. Забыла об этом? Тогда мерзавец явно не заслуживал, чтобы о нем помнили. А может, она специально избегала разговора на эту тему?

Джереми посмотрел на заиндевевшие окна. Уже слегка посветлело.

— Ладно, кажется, мне следует взглянуть, не прибыл ли Питерс. Он должен был ехать за мной с пристани. С вещами.

Вещами? Мэгги понимала, что похожа на ревнивую торговку, но все же язвительно поинтересовалась:

— К числу твоих вещей относится и Звезда Джайпура?

Она сразу пожалела о сказанном. Тем не менее, пусть задавать этот вопрос не стоило, поговорить необходимо. Частичка ее сердца… совсем крохотная… несмотря на сообщения в «Таймс», продолжала надеяться, что никакой Звезды Джайпура нет. Что в благодарность за спасение Дворца ветров магараджа наградил Джереми конем или чем-либо еще.

Но ее ждало полное разочарование, ибо, удивленно посмотрев на нее, герцог сказал:

— Разумеется. Ты ведь не думаешь, что я оставил бы ее в Индии? Ну и парочка вы с Эверсом. Оба задаете глупые вопросы.

Мэгги с трудом верилось, что он мог стать таким бесчувственным. Как он изменился! Конечно, пять лет Джереми провел, сражаясь, убивая людей, разрушая… Но все-таки… Невозможно, чтобы человек был настолько жестоким, холодным… безразличным…

Хотя пять лет — большой срок. Ей ли этого не знать!

— Тогда поспеши. Нельзя заставлять ждать драгоценность вроде Звезды Джайпура.

Джереми недоуменно взглянул на нее, однако встал, расправил плечи.

— Полагаю, что так. Надеюсь, я увижу тебя за завтраком?

— Да, вряд ли нам удастся избегать друг друга, — ответила Мэгги, причем ее слова прозвучали скорее жалобно, чем саркастически, как она намеревалась.

Джереми решил не уточнять, что она имеет в виду. Мэгги явно чем-то расстроена, хотя непонятно чем. Если у кого-то и есть повод расстраиваться, так у него. Ведь это его бросили!

— Тогда доброго тебе сна, Фидо. — Он беспечно потрепал собачку по головке.

К удивлению Мэгги, ее маленький песик зарычал, и она упрекнула своего любимца:

— Джерри, прекрати! Как не стыдно!

Она не обратила бы внимания на свою оплошность, если бы герцог не вздрогнул.

— Господи, — прохрипел он. Никогда в жизни не чувствовал он себя так глупо. — Мэгги, ты назвала собаку моим именем?

Ее лицо сделалось пунцовым. Но все равно он бы узнал об этом.

— Джерри очень хорошее имя! — возмущенно ответила она.

— Ладно. Доброго тебе утра, Мэгги.

Повернувшись на негнущихся ногах, словно заводная игрушка, герцог не оглядываясь вышел.

Ну и пусть. Не так ужасно все и было. Она вела себя с достойной сдержанностью, не упала в обморок, не наделала других глупостей, не сказала ничего такого, что могло бы навести Джереми на мысль, будто она питает к нему какие-то чувства.

За исключением собаки.

Но с этим она справится. Увидит его за завтраком и придумает какое-нибудь объяснение.

В сущности, это просто глупость! Приехав в Париж, Мэгги впервые в жизни почувствовала себя одинокой. До отчаяния. Мадам Бонэр, хоть и была знаменитой художницей, получившей медаль из рук королевы Виктории, оказалась дамой весьма пугающей. Она носила брюки и жилетки, курила тонкие сигары. Мэгги, пораженная ее видом, радовалась, что ни родителям, ни сестре Анне не пришло в голову встретиться с мадам Бонэр, они бы наверняка не разрешили ей поступить в ее школу.

Другие девушки тоже не улучшали ситуацию. Лишь немногие обладали настоящим талантом, и еще меньшее их число испытывало желание как-то его развить. Остальные, казалось, посещали занятия только потому, что родители просто не знали, куда их пристроить. Не слишком молодые, бедные и непривлекательные внешне, чтобы рассчитывать на замужество, они были отправлены к мадам Бонэр в надежде, что там научатся зарабатывать себе на жизнь художественным ремеслом или хотя бы не будут сидеть дома безвылазно всю неделю.