– А змеи кусают тех, кто их бьет, – подал голос сержант Клод.

Мэр расслышал в этих угрозах предвестие грядущей революции.

Аббат разглядел в них грядущее мученичество.

– В конце концов, что вам нужно от меня? – спросил он.

– Нужно, чтобы вы отдали часть хранящегося у вас оружия, – отвечал мэр, желавший примирить враждующие стороны.

– Это оружие принадлежит не мне, – сказал аббат.

– Кому же оно принадлежит?

– Герцогу Орлеанскому.

– Не важно, господин аббат, – возразил Питу, – это не важно.

– Как это не важно? – изумился аббат.

– Совершенно не важно; мы все равно должны забрать у вас это оружие.

– Я обо всем напишу герцогу, – с достоинством произнес аббат.

– Господин аббат забывает, – негромко сказал мэр, – что писать бесполезно. Господин герцог наверняка прикажет выдать патриотам не только ружья своих врагов-англичан, но и пушки его предка Людовика XIV.

Это неопровержимая истина больно уязвила аббата.

Он прошептал:

– Circumdedisti me hostibus meis 33 .

– Да, господин аббат, – ответил Питу, – вы правы, но мы вам противники только в политике; мы ненавидим в вас только дурного патриота.

– Болван! Бессмысленный и опасный болван! – воскликнул аббат Фортье, которого гнев вдохновил на пламенную речь. – Кто из нас лучший патриот – я, желающий сохранить оружие у себя ради того, чтобы поддерживать мир в моем отечестве, или ты, требующий его у меня ради того, чтобы развязать в отечестве гражданскую войну и посеять рознь между людьми? Кто из нас лучший сын – я, приветствующий нашу общую мать оливковой ветвью, или ты, разыскивающий штык, чтобы вонзить его ей в сердце?

Мэр отвернулся, чтобы скрыть охватившее его волнение, успев при этом легким кивком показать аббату, что одобряет его речь.

Помощник мэра, подобно новому Тарквинию, тростью сшибал лепестки с цветов.

Питу растерялся.

Его унтер-офицеры, заметив это, нахмурились. Не потерял спокойствия лишь юный спартанец Себастьен.

Он подошел к Питу и спросил:

– О чем, собственно, речь?

Питу в двух словах объяснил ему положение дел.

– Приказ подписан? – осведомился юный Жильбер.

– Военным министром и генералом Лафайетом, а написан рукою твоего отца.

– В таком случае, – гордо воскликнул юноша, – ему следует подчиниться беспрекословно!

В его расширившихся зрачках, раздувающихся ноздрях, непреклонном взгляде выказывал себя самовластительный дух его предков.

Аббат услышал слова, сорвавшиеся с уст юноши; он вздрогнул и опустил голову.

– Три поколения против нас! – прошептал он.

– Что ж, господин аббат, придется подчиниться! Аббат отступил на шаг назад, сжимая в руке ключи, которые, по старой монастырской привычке, вешал на пояс.

– Нет! Тысячу раз нет! – воскликнул он. – Оружие принадлежит не мне, и я буду ждать приказа моего повелителя.

– О, господин аббат! – укоризненно произнес мэр, не в силах скрыть своего неодобрения.

– Это мятеж, – сказал священнику Себастьен, – берегитесь, господин аббат.

– Tu quoque 34 , – прошептал аббат Фортье, в подражание Цезарю закрывая лицо сутаной.

– Ничего-ничего, господин аббат, не тревожьтесь, – утешил священника Питу, – это оружие будет пущено в ход для блага родины.

– Молчи, Иуда! – отвечал аббат. – Если ты предал своего старого учителя, что помешает тебе предать родину?

Питу, чья совесть была нечиста, нахмурился. Он и сам чувствовал, что повел себя не как великодушный герой, а как ловкий чиновник.

Но, потупившись, он увидел подле себя своих подчиненных, которые, казалось, стыдились его слабости.

Питу понял, что если он не примет мер, то навсегда лишится уважения сограждан.

Гордость вернула ему силы. Подняв голову, он сказал:

– Господин аббат, как бы ни был я предан моему старому учителю, я не оставлю эти оскорбительные слова без комментария.

– Так ты, значит, занялся комментариями? – воскликнул аббат, надеясь сбить Питу с толку своими насмешками, – Да, господин аббат, я занялся комментариями, и вы скоро убедитесь, что комментарии мои верны. Вы называете меня предателем, потому что я требую у вас именем правительства то оружие, которое вы отказались выдать мне по доброй воле, когда я просил его с оливковой ветвью в руках. Что ж, господин аббат, я предпочитаю прослыть человеком, предавшим своего учителя, чем таким человеком, который заодно с учителем помогает контрреволюции. Да здравствует отечество! К оружию! К оружию!