«Что может меня спасти? – спросил он самого себя. – Храбрость?

Нет, нет! Храбрости хватает на минуту-другую, а чтобы командовать стрельбой на прусский манер, нужно знать целых двенадцать команд.

Что за дикая мысль – учить французов стрелять на прусский манер!

А может, сказать, что я слишком люблю Францию, чтобы учить французов стрелять на прусский манер, и изобрести какой-нибудь более патриотический способ стрельбы?

Нет, я собьюсь.

Однажды, на ярмарке в Виллер-Котре, я видел обезьяну. Она изображала солдата на плацу, но ведь это была всего лишь обезьяна…»

– Придумал! – вдруг возопил Анж и, молниеносно вскочив, уже собрался было пустить в ход свои длинные ноги, но одно соображение остановило его.

– Мое отсутствие вызовет толки, – сказал он себе, – надо предупредить людей.

Он открыл дверь, призвал к себе Клода с Дезире и приказал:

– Назначьте первый день учений на послезавтра.

– Отчего не на завтра? – воскликнули унтер-офицеры.

– Оттого, что вы оба устали, а перед тем, как начать обучение солдат, я хочу заняться с вами. К тому же, возьмите себе за правило, – добавил Питу строго, – исполнять приказания беспрекословно.

Унтер-офицеры кивнули.

– Итак, – сказал Питу, – учения послезавтра, в четыре утра.

Унтер-офицеры снова кивнули, вышли из лачуги Питу и, поскольку время приближалось к девяти вечера, отправились спать.

Питу подождал, пока они скроются за углом, а затем двинулся в противоположном направлении и в пять минут домчался до самой темной и глухой лесной чащи.

Скоро мы узнаем, в чем состояла осенившая Питу идея.

Питу бежал по лесу с полчаса; ему нужно было попасть в самую глушь.

Здесь, среди трехсотлетних высоченных деревьев и колючего кустарника, стояла подле огромного валуна хижина, построенная лет тридцать-сорок назад; хозяин ее не без корысти набросил на свое существование покров тайны.

Хижина эта представляла собой вырытую в земле яму, крытую ветками и корой; свет и воздух поступали внутрь через узкое отверстие в крыше.

Хижина напоминала лачуги кордовских цыган: если бы не вившаяся над крышей струйка голубого дыма, никому, кроме лесников, охотников, браконьеров и окрестных землепашцев, не пришло бы в голову, что в ней обитает живое существо.

И тем не менее вот уже сорок лет здесь жил отставной гвардеец, которому герцог Орлеанский, отец Луи Филиппа, дозволил поселиться в чаще леса, носить военный мундир и охотиться на зайцев и кроликов, делая в день не больше одного выстрела.

Стрелять птиц и крупную дичь ему не разрешалось. В ту пору, о какой мы ведем речь, старику исполнилось шестьдесят девять лет; вначале соседи звали его просто Клуи, но с годами он превратился в папашу Клуи.

Постепенно и за валуном, к которому прилепилась хижина отставного солдата, закрепилось название Клуизов камень.

В сражении при Фонтенуа папаша Клуи был ранен и лишился ноги. Именно поэтому он был так рано уволен в отставку и удостоился перечисленных выше привилегий.

Папаша Клуи никогда не бывал в больших городах, а в Виллер-Котре являлся раз в год, чтобы купить пороху и дроби на 365 – или, если год был високосный, 366 – выстрелов.

В этот же самый день он приносил на улицу Суассон, к шляпнику господину Корню, 365 или 366 кроличьих и заячьих шкурок, за которые шляпный мастер давал ему 75 турнских ливров.

Говоря о 365 или 366 шкурках, мы нисколько не преувеличиваем, ибо папаша Клуи так набил себе руку, что, имея право на один выстрел в день, каждый день убивал либо кролика, либо зайца.

А поскольку он делал в год ровно 365 или – если год был високосный – 366 выстрелов, то он убивал в обычные годы 183 зайца и 182 кролика, а в високосные – 183 зайца и столько же кроликов.

Эти животные и давали ему средства к существованию, их мясом он питался, а на их шкурах зарабатывал деньги.

На деньги эти он, как мы уже сказали, покупал пороху и дроби, а остаток откладывал на черный день.

Впрочем, у папаши Клуи имелся и другой источник дохода.

Один из склонов валуна, подле которого стояла его хижина, был пологий, как скат крыши.

Максимальная длина этого склона достигала восемнадцати футов.

Человек или предмет, оказавшийся на верху склона, мог плавно съехать по нему до самого низа.

Папаша Клуи исподволь, через кумушек, покупавших у него кроличье и заячье мясо, стал сеять в соседних деревнях слухи о том, что девушки, которые в день Святого Людовика трижды скатятся вниз по склону лесного валуна, в тот же год выйдут замуж.