Как и предсказывал Мюзарон, в распоряжении путников оставался всего один светлый час, и они могли двигаться за последними лучами солнца; но, едва на самой высокой вершине сьерры померк отблеск тускнеющего светила, тьма стала надвигаться с пугающей быстротой; в этот последний дневной час Мюзарон и его хозяин смогли убедиться, насколько крутой, а следовательно, опасной, была дорога, по которой они ехали.

Спустя четверть часа езды в сплошной темноте Мюзарон остановился как вкопанный.

– Ох, сеньор Аженор, – сказал он. – Дорога все хуже и хуже, или, вернее, ее совсем нет. Мы неминуемо пропадем, сеньор, если вы потребуете ехать дальше.

– Черт подери! – выругался Аженор. – Я непривередлив, ты знаешь, но ночлег представляется мне совсем уж жалким. Давай посмотрим, нельзя ли проехать вперед.

– Невозможно! Мы находимся на каком-то выступе, со всех сторон пропасть. Давайте остановимся здесь или ненадолго задержимся, положитесь на мое знание гор, и я отыщу вам местечко, где можно заночевать.

– Ну что, теперь тебе мерещится какой-нибудь добрый, жирный дым? – спросил Аженор, смеясь.

– Нет, но я нюхом чую прелестную пещеру с занавесями из плюща и стенами, заросшими мхом.

– Откуда нам придется выгнать целое полчище сов, ящериц и змей.

– Право слово, ваша милость, это сущие пустяки! В такое время и в таком месте, где мы с вами находимся, меня не пугают все те, что летают, царапаются или ползают, я боюсь тех, кто ходит на двух ногах. Впрочем, вы не столь суеверны, чтобы бояться сов, и я не думаю, что ящерицы или змеи покусают ваши железные ноги.

– Ладно, давай остановимся здесь, – согласился Аженор. Мюзарон спешился и накинул поводья своей лошади на камень, а его хозяин, сидевший верхом, застыл в ожидании, похожий на конную статую хладнокровного и невозмутимого храбреца.

Оруженосец, ведомый инстинктом, силу которого удесятеряет добрая воля, отправился обшаривать окрестности.

Не прошло и четверти часа, как он вернулся с победоносным видом, держа в руке обнаженный меч.

– Сюда, сеньор, сюда, – кричал он, – идите осматривать наш дворец!

– Что с тобой еще стряслось, черт побери? – спросил рыцарь. – Похоже, ты насквозь промок.

– Стряслось, ваша милость, то, что я сражался против леса лиан, которые хотели взять меня в плен, но я, рубя их наотмашь, все-таки пробился. Вот тут-то ворох намокших от росы листьев дождем пролился мне на голову. Заодно вылетела дюжина летучих мышей, и крепость пала. Представьте себе великолепную галерею, пол которой устлан мелким песком.

– Неужели не врешь? – спросил Аженор, пустив лошадь шагом за своим оруженосцем, но слегка сомневаясь в его заманчивых обещаниях.

Аженор сомневался напрасно. Спустившись вниз по довольно крутому склону шагов на сто, в том месте, где дорогу, казалось, перегораживала скала, он почувствовал, что лошадь ступает по кучам свежих листьев и искромсанных веток – плодам рубки Мюзарона; то тут, то там невидимками проносились крупные летучие мыши, что нетерпеливо рвались назад в свое жилище; присутствие их обнаруживалось лишь по струям воздуха, овевавшим лицо рыцаря, когда они бесшумно взмахивали крыльями.

– Ого! – воскликнул Аженор. – Это же прямо пещера волшебника Можи! [149]

– Это я первым открыл ее, ваша милость! Разрази меня бес, если когда-нибудь человеку приходила мысль забрести сюда! Эти лианы растут здесь от начала мира.

– Прекрасно, – с усмешкой сказал Аженор. – Но если в этой пещере не бывает людей…

– Конечно, не бывает, поверьте мне.

– …то можешь ли ты утверждать, что не бывают волки?

– Ой, сеньор!

– Или небольшие горные медведи, которые, как тебе известно, водятся в Пиренеях?

– Черт побери!

– Или дикие коты, что перегрызают горло спящим путникам и высасывают из них кровь?

– А знаете, сударь, как мы сделаем? Один будет бодрствовать, а другой спать.

– Так будет спокойнее.

– Теперь вы ничего не имеете против пещеры волшебника Можи?

– Совсем ничего, и даже нахожу ее очень приятной.

– Ну что ж, зайдем, – сказал Мюзарон.

– Зайдем, – согласился Аженор.

Оба, спешившись и с опаской – рыцарь выставил вперед копье, а оруженосец обнажил меч – вошли в пещеру. Пройдя шагов двадцать, они наткнулись на прочную, непреодолимую стену, которую, казалось, образовала сама скала: она была гладкой, без каких-либо углублений.