Наконец Женя сказал, что больше так не может, оторвал от себя Анжелику, вышел из машины и хлопнул дверцей.

Наутро у Анжелики в сумочке лежало десять тысяч долларов — знак ее поражения. Банковский счет был закрыт.

Женя не сумел найти Наталью. Анжелика ждала его в машине около часа и за это время нарисовала себе столько жутких картин, что когда он появился в одиночестве, она глазам своим не поверила. Самое меньшее, что она ожидала увидеть — это Женю под конвоем милиции, и окровавленное тело блондинки на пороге клуба. «Ты ее не нашел?!» — радостно воскликнула она и потребовала, чтобы он немедленно садился за руль и вез ее прочь отсюда. Женя послушался, но как-то очень мрачно и, не переставая, твердил, что так это дело не оставит.

Натальи не оказалось ни в танцевальном зале, ни возле стойки бара — нигде, сколько он не искал.

Остался необысканным женский туалет, но ему казалось сомнительным, чтобы Наталья могла просидеть там больше часа. Оставалось только предположить, что она нашла какой-то другой выход из клуба и давным-давно его покинула. Женя цедил бесконечные ругательства, но в конце концов согласился с Анжеликой, что деньги из банка лучше забрать. Он обосновывал это так: мало ли что придет в голову этой твари (Наталье). У нее могут быть фальшивые документы на имя Анжелики, и тогда плакали их денежки (он уже говорил «наши деньги»).

Анжелика задумала совсем иное — ей хотелось бы откупиться от Натальи с помощью этих денег и попробовать договориться с ней, чтобы на этом их отношения кончились. Она боялась даже подумать, что скажет на это Саша.

«Он так хотел, чтобы я забрала из банка эти деньги, но он же совсем не рассчитывал, что они достанутся кому-то другому!..» — думала она, пересчитывая стодолларовые купюры и складывая их стопочкой на кухонном столе. Девушка была одна — Женя подремал пару часов в ее постели и укатил на работу. «Что я скажу Саше? Ничего. Он этих денег не заработал! Он не имеет на них права!» Она поймала себя на том, что говорит словами, какие слышала от Натальи, и усмехнулась — это не внушало ей отвращение, скорее производило на нее впечатление какого-то фокуса.

Она аккуратно сложила деньги и перетянула их резинкой. "Как заставить их всех молчать? — спросила она себя. — Боже мой, единственный человек, чье молчание было мне не нужно — умер! Маши нет… Но Лена только и ждет, чтобы заговорить. Пока она не может этого сделать. Саша этого не допустит. Мы с ним оказались в одной связке. Мы боимся одного и того же. Два моих нежелательных свидетеля охраняют друг друга. Он — ее, она — его. Но как мне перестать зависеть от них?! Как подкупить Лену? Как заставить Сашу забыть, что план мы составили вместе? С Натальей все проще, тут обыкновенный шантаж. Кину ей сперва деньги, потом…

Потом, может быть, удастся договориться? Ведь она тоже нечиста, рыльце у нее в пушку… Зачем ей мои показания? Да, но и я боюсь, что она заговорит… Мы все боимся друг друга! Для всех нас один выход — умереть…"

"Да, — в ее голове вдруг зазвучал другой голос — рассудительный и спокойный. Сильная Анжелика сказала слабой:

— Ты совершенно права.

Ты паникуешь, и не без оснований. Но все это имеет смысл только, если Саша действительно убил своего брата. А если не он? Тогда Наталья может угрожать тебе сколько угодно — и тут Женя окажется прав — это будут пустые слова. Тебе надо доказать одно — что это сделал не он. И тогда Лену можно будет развязать, и ее бедные руки понемногу примут нормальный цвет, и ее можно будет отдать врачам, пусть лечат… Тебе надо только доказать, что это сделал не он. Думай как".

Анжелика медленно поднялась из-за стола, сунула пачку денег в карман халата и сомнамбулическим шагом отправилась в коридор. Там, возле входной двери, в большом картонном ящике она хранила старые газеты и журналы. Она опустилась на колени и выбросила на пол верхний слой газет, которые не прочитала — после смерти мужа ей было не до того. Наконец взяла в руки газету, вышедшую в первую неделю мая. Развернула ее, едва не порвав пополам. И облегченно вздохнула — в центре обнаружился цветастый вкладыш — программа телевидения. Она вчиталась в список передач, шедших вечером четвертого мая, взяла программу и пошла звонить Саше.

— Слушай, — сказала она, — что ты смотрел тем вечером?

— Что?! — взбешенно заорал в ответ Саша. — Ты хоть понимаешь, что сейчас половина девятого?! Я едва уснул!

— Я тебя спрашиваю, что ты смотрел по телевизору четвертого мая, с девяти до десяти вечера? — повторила она.

— Сдурела? — Саша немного сбавил тон, было ясно, что вопрос поверг его в полное недоумение.

— Нет, не сдурела. Ты мне сказал как-то, что в тот вечер с девяти до десяти был дома один и смотрел телевизор. А Лена была на работе и приехала домой после десяти. Так ты сам сказал. А можешь мне сказать, что шло по телевизору?

— А ты можешь сказать, что шло по телевизору месяц назад?!

— Не могу. Но если бы это было в тот вечер, я бы запомнила.

— А я не помню!

— Значит, ты не смотрел телевизор, — почти удовлетворенно сказала она.

Саша взорвался:

— Когда ты перестанешь приставать ко мне с глупостями?! Я не помню, что там шло! Я все время переключал программы!

— Я напомню. Слушай внимательно! Первый канал: «Время», киноафиша, потом «Иван Васильевич меняет профессию»…

— О, точно! — обрадовался Саша.