На экране улыбалась Анжела. Ее собеседником был Егор Елистай – живехонький, веселый, уверенный в себе…

Влад закрывал глаза и отключал слух. Телевизор бормотал на краю его сознания, и Старик заботливо спрашивал: переключить?

Так прошло еще два дня. Пропуская мимо ушей откровения очередной сериальной страдалицы, Влад прислушивался к странным звукам, доносившимся из-за стены. Там как будто делали основательный ремонт.

На третий день ему стало казаться, что время остановилось и что Анжела не придет. Что она выпала за борт миллиардерской яхты. Что ее съели акулы. Что она умерла в больнице чуть больше года назад.

Он не видел, как она вошла. Он ощутил только теплую волну, будто от выпитого бокала шампанского, и секундой позже – прикосновение ладони к своему лбу. От него потребовалось значительное усилие, чтобы казаться безучастным. Чтобы не выказать радость – во всяком случае слишком явно не выказать.

Его освободили. Перед ним поставили огромный поднос с явно ресторанным ужином, с бутылкой красного вина, с горячим кофе.

Он ел. Анжела улыбалась.

Она мечтает меня приручить, понял Влад с удивлением. Она надеется… да ведь она права! Всякий раз ее появление сопряжено для меня с радостью, с облегчением. У меня должен выработаться примитивный рефлекс… Как у собачки на колокольчик. Она закрепляет его подачками вроде еды и вина…

Синяк вокруг Анжелиного глаза был старательно припудрен.

– Какие новости? – спросил Влад как ни в чем не бывало.

– Тебе большой привет, – весело сообщила Анжела. – Твои читатели надеются, что работа идет успешно… Кстати, ты собираешься браться за работу? Принести тебе компьютер?

Влад подумал минуту. Две.

– Принеси, – сказал он, отводя взгляд. – У меня появились кое-какие мысли.

У него действительно появились мысли. Неприятные. Трудные для переваривания; Анжела была права. Он никогда не был склонен к самоубийству – на самом деле, он был достаточно близок к нему только в тот день, когда он позволил себе взять за руку Анну. Когда он понял, что готов привязать ее…

Он снова поразился, какая колоссальная пропасть лежит между ним и Анжелой. Откуда, ведь они оба люди, они говорят на одном языке… Только Влад скорее умер бы, чем привязал бы Анну. А с точки зрения Анжелы узы – только орудие.

– Почему? – спросил он шепотом, и сидящий рядом Кисель насторожил уши.

Влада больше не связывали, но рядом постоянно кто-то находился. И по косым взглядам, которые иногда бросали на него Булка, Кисель и Старый, Влад догадывался, что они не на шутку опасаются его. Каждая секунда проходила под напряженным, бдительным контролем.

Мысли о смерти угнетали Влада, но он приучал себя думать о ней, как о победе. Он воображал лицо Анжелы, когда, вернувшись, она застанет троицу тюремщиков в безуспешных попытках вернуть его к жизни; это мало помогало. Влад не находил в себе достаточных резервов злорадства.

Тогда он стал думать о мальчике Артуре и его отце. Он не был с ними дружен, почти не был знаком – однако мысль о том, что оба они постепенно врастают в Анжелины сети, подстегивала, как хлыст.

Но самым обидным было не это. Влад думал об Анне; он не хотел, чтобы она жила в мире, где царствуют узы.

Значит, этот мир следовало сломать прежде, чем он прорастет и окрепнет.

Значит, придется переступить через представления о смерти, как о чем-то гадком и грязном. Убрать Анжелу – единственно возможной ценой.

Он получил обратно свой компьютер. Он не без удовольствия перечитал последние написанные главы; он был спокоен и умиротворен.

К вечеру ему стало холодно. Он мерз; он попросил Булку принести пуховое одеяло, на что тот, растерявшись, ответил, что такового не имеется и, на его взгляд, в помещении достаточно тепло. Влад зацокал зубами и лег, свернувшись калачиком, лицом к стене; Булка обеспокоился. Тогда Влад слабым голосом попросил достать из чемодана его куртку, и, к большой Владовой радости, смущенный Булка исполнил эту просьбу.

Тогда Влад улегся снова и попросил выключить свет. Зал погрузился в полумрак, только на столике возле «дежурного» кресла бдительно горела настольная лампа.

…В куртку был вшит пояс – шелковый шнур. Потея и ворочаясь (а в комнате-зале и в самом деле не было холодно), Влад нащупал шнурок, развязал узлы, снял пластмассовые набалдашники и осторожно вытащил пояс наружу.

В полночь Булка передал пост Киселю. Кисель развернул телевизор экраном к двери, уселся в «дежурное» кресло и погрузился в созерцание какого-то кино – без звука, чтобы не потревожить спящего литератора.

Влад постарался не думать о том, что это вот застывшее, подсвеченное голубоватым светом лицо неудавшегося боксера будет последним человеческим лицом, которое он видит в жизни. Нет; лучше вспомнить Анну. И Богорада. И Димку Шило, навсегда оставшегося семнадцатилетним пацаном…

Влад подтянул колени к подбородку. Скользящую петлю повязал на шее, другой конец шнура накрепко привязал к щиколоткам. Кисель видел, что он ворочается, один раз даже подошел, постоял рядом; Влад дышал ровно. Кисель отошел.