Шрифт:
…Лучше вспомнить глаза мальчика Артура, которому плевать на русалок, который среди миллиардной роскоши ходит в потертых джинсах и читает книжки про Гран-Грэма, а ведь они, эти наивные книжки, написаны затем, чтобы человечество стало добрее…
Можно даже вспомнить лицо Анжелы, какой она была на оранжевом портрете Самсона Ведрика. Если бы не узы…
Если бы не узы, из Анжелы вышла, может быть, неплохая девочка… Добрая, любящая…
Если бы не узы…
Влад плотно-плотно зажмурил глаза.
«Кем я хочу быть? Петухом на большом птичьем дворе. Чтобы вокруг было много белых, пушистых, безответных кур. И чтобы из соседнего двора иногда прилетал соседский петух, мы бы с ним дружили и дрались. Я хотел бы сидеть на заборе – над всеми… всеми любимый и никому ничем не обязанный. Так и прожить всю жизнь – никуда не ездить, ничему не учиться, топтать кур и не бояться кухаркиного ножа. Вот кем я хочу быть… а каким быть – свободным. Я хочу быть свободным, и чтобы те, кого я люблю, были свободны от меня…
Но вообще-то я пошутил.»
– …Здесь вам будет удобно, – сказал толстый человек.
В сравнении с полуподвальным залом маленькая комната казалась еще меньше. Окна не было – его заложили кирпичом. Ни одной острой детали. Ни одной розетки. Стены – до самого потолка – были обшиты толстым слоем поролона.
– Не волнуйтесь, – сказал толстый человек. – Вам просто надо отдохнуть. И моя жена, и обе дочки так любят книги про Гран-Грэма… вам надо отдохнуть.
– Вы не могли бы передать сообщение для моего друга? – спросил Влад. – Я дам вам его телефон. Вы просто позвоните и расскажите ему, что считаете нужным. Что я болен, например. Что я совершил попытку самоубийства. Что моя жена трогательно обо мне заботится.
Лицо толстого человека сделалось преувеличенно внимательным:
– Конечно же. Конечно же, я ему позвоню… Какой, вы говорите, телефон?
Влад посмотрел ему в глаза:
– Нехорошо обманывать. Если вы по каким-то причинам считаете, что звонить не надо – так бы и сказали.
– Мне не хотелось бы вас огорчать, – виновато сказал толстый человек.
Влад сел на кушетку посреди обшитой поролоном комнатушки. Потрогал длинный синяк на горле; что ж. Самоубийство – непростая наука, если нет в распоряжении высоких крыш, гор снотворного и надежных петель на крючках от люстр…
– Ненавижу самоубийц, – пробормотал Влад с отвращением.
Толстый человек насторожился:
– Как вы сказали?
Влад лег на кушетку. Вытянулся:
– До свидания.
Толстый человек потоптался и вышел, закрыв за собой дверь с круглым окошком посредине. С маленьким всевидящим «иллюминатором».
Влад опустил веки.
Комната в стиле «приют умалишенного» была устроена в том же здании, где помещался спортзал с телевизором. Сооружена в рекордные сроки; Старый, Булка и Кисель получили отставку. Их место занял толстый человек и двое его подручных – по-видимому, профессионалы. По-видимому, Анжела сумела убедительно поведать им историю о бедном литераторе, спятившем от перегрузок, а синий след на Владовой шее сам по себе был достаточно красноречив…
С момента, когда в пластмассовой чашке с кофе обнаружилась слоновья доза транкрелакса, до момента, когда его под руки (в прямом смысле, ну и хватка у парней) привели в обшитую поролоном комнату – прошло уже три недели, и ситуация стала критической.
Влад лег на спину и забросил руки за голову.
Странно. Он не рассчитывал проиграть. Он проиграл на ровном месте; не очень умная женщина обставила его, как котенка. Шах и мат…
Странно, что Анжела находила шахматы скучными. Впрочем, странно ли?
Он умнее ее. Он старше и опытнее. Он мужчина, в конце концов. Почему он позволил себе проиграть? Когда на карту было поставлено так много?
Потому что Анжела может позволить себе роскошь быть и злой, и доброй. Скупой и щедрой. Наивной и расчетливой. Разной. А он, Влад, слишком закоснел в своих представлениях о том, что можно, а чего нельзя.
Поэтому Анжела сильнее. Анжелы всегда сильнее. Он просто об этом забыл.
Возможно, строитель подводных дворцов уже привязан. И его сын, что еще более вероятно – тоже. Возможно, Владов проигрыш необратим, а ведь кто победил – тот и прав.
Кто победил – тот видит мир верно; кто проиграл, всю жизнь прожил во власти иллюзий. Один. В полном одиночестве, когда мог быть любимым и ценимым. Когда мог иметь и жену, и друга, но остался наедине со своими узами, наедине со своими представлениями о жизни, над которыми теперь будет потешаться весь мир…
Перед ним был стол, полный тончайших кушаний, а он предпочел цвелую корку. Из принципа. Перед ним был парк, полный цветов и травы, солнца и тени, а он предпочел темную собачью конуру – потому что ему казалось, что так правильнее.