Затем спустила курок.

Послышался сухой щелчок. И все.

Пистолет был полуавтоматический, и, хотя обойма была набита до отказа, патронник был пуст. Мы так никогда и не узнали, было ли так задумано, и она хотела только попугать Пескаря или действительно намеревалась пристрелить его, но просто оказалась слишком глупа для таких дел.

Услышав щелчок, Пескарь целую секунду еще думал, что его застрелили. Потом до него дошло, что та штуковина у него во рту не выстрелила. А, сообразив, он отбил пистолет в сторону, одновременно дернув назад головой, чтобы ствол вышел изо рта. Затем они боролись за пистолет, и Хестер все пыталась вновь направить его на Пескаря. Она была крупнее и сильнее, и в конце концов ей удалось поднять того из кресла и поставить на ноги.

Это была ее самая крупная ошибка, потому что в тот же момент он пнул ее коленом в жирное брюхо. Этим ударом Хестер была полностью выведена из строя и лишена боевого задора. Выпустив из рук пистолет, она бессильно рухнула на колени.

После этого он хорошенько ее отдубасил.

Потом Пескарь позвонил Томми, а Томми позвонил мне, а я — Ковбою. Через десять-пятнадцать минут мы все собрались.

Хестер лежала, распластавшись на полу, в комнате Пескаря без малейшего движения, только стонала и всхлипывала.

Мы выволокли ее в гараж. Ворота открыли с помощью дистанционного пульта. Потом Томми загнал в него свой «мерс», и, прикрыв ворота, мы погрузили Хестер в багажник.

Вернувшись в дом, мы внимательно осмотрели комнату, чтобы убедиться, что все порядке. После Хестер ничего не осталось, разве что кислый запах и пара соплей. Мы решили, что вонь выветрится сама по себе, но сопли смыли и протерли тряпкой все, чего могли коснуться пальцы этой свиньи.

Пескарь черканул записку родителям. В ней говорилось, что он поехал к Томми «подурачиться».

Довольно точное определение.

Ковбой и я оба пришли пешком, поэтому о наших мотоциклах беспокоиться нам было нечего. Томми вырулил из гаража, ворота прикрыли, мы все впихнулись в машину. И он нас повез.

Не совсем законно, поскольку Томми было всего тринадцать, впрочем, он был не из тех, кого это могло остановить. Да и не впервые он брал автомобиль матери покататься.

Но все это было сплошное безумие.

Томми был мальчик развитой, не спорю. Умственно. Но физически он выглядел на свои тринадцать. Любой коп, увидевший его за рулем, нас бы остановил и задержал — и обнаружил в багажнике Хестер. Конечно, в тот момент она была еще жива, и нас бы не привлекли за убийство.

В любом случае ничего этого не произошло.

И хотя мы все изрядно перенервничали, счастье нас не покинуло. А может, все в Лос-Анджелесе, включая полицию, в тот день пошли глазеть на теннисную знаменитость?

Проехав парадные ворота усадьбы Томми, мы окончательно расслабились.

Подъездная аллея у них длинная и извилистая. Мы остановились так, чтобы нас не было видно из дома.

Пескарь всю дорогу возился с пистолетом, и в конце концов ему удалось дослать патрон в патронник. С его помощью он заставил Хестер исполнять наши приказания.

Мы заставили ее выкарабкаться из багажника и пойти в сторону парка. Она вся дрожала и ревела белугой, но не порывалась ни кричать, ни бежать. Думаю, боялась, что Пескарь выстрелит.

Стоял поистине чудесный осенний полдень. Некоторые утверждают, что в Лос-Анджелесе нет времен года, но они ошибаются. Погожими осенними деньками полуденное солнце приобретает бархатисто-пыльный оттенок. Оно становится краснее, чем обычно, и окутывает все вокруг мягкой золотистой дымкой.

День был жаркий, но дул приятный ветерок. Чудесная свежесть шевелила волосы и отдувала рубашку. Без одежды было бы еще лучше.

Как я уже говорил, убивать ее никто не собирался.

Во всяком случае, я так считаю.

Как мне все припоминается — мы просто хотели проучить ее, чтобы она не портила нам жизнь, и еще предоставить Пескарю возможность расквитаться с ней за причиненный ему моральный ущерб. Но не убивать.

Мне кажется, тогда я думал, что мы просто немного потискаем ее. Ничего серьезного.

Но так было лишь до того, как мы углубились с нею в парк. Тогда все странным образом изменилось. Наверное, для всех нас.

Дело в том, что нас никто не видел и никто не знал, что она с нами, и мы могли делать с ней все что угодно.

До меня это дошло как-то неожиданно, но по тишине и нервным, нетерпеливым взглядам своих товарищей я понял, что и Томми, и Ковбой, и Пескарь это знают.

Мы могли делать все что заблагорассудится, и никто никогда ничего не узнал бы.

Даже Хестер уловила смену нашего настроения.

Она оглянулась через плечо. Такая грустная, жалкая и угрюмая. Всего две секунды — и она, должно быть, заметила происшедшую в нас перемену. И в глазах ее мелькнул панический страх. Она ахнула и бросилась бежать.