— Переход понял, что Гусевы разгадали его загадочку, — добавил Колыван. — Пришлось спешить, бежать казну перепрятывать…

…Значит, в его, Осташином, зверстве и язычестве не было ничего страшного? Значит, он просто продолжил батин путь? Никакой оборотной стороны — кругом одна и та же сторона, сторона лжи, обмана, корысти?.. Нету, значит, правды? Нету добра, как Конон говорил, — только зло во имя его и просто зло? Все муки Осташи, все жертвы, за которые он себя казнил, — все зря? Так и надо? К тому и шло?..

Осташа поднял лицо на Колывана. Лицо у Осташи было такое, словно он вынырнул со страшной глубины.

— А мне плевать, — тихо сказал он. — Я тебе не верю.

— Ну, не верь, — согласился Колыван.

— Не верю! Никому не верю! Только богу верю! Своими глазами увижу, как батя в барском тереме хмельное пьет, жлудовок тискает и золото царское сыплет, — и не поверю! Да хоть чего — не поверю! Поверишь в такое — так свой грех праведностью покажется, а страшнее того и выдумать не могу! Своего греха и крупицы не отдам, а кроме грехов, и нет у меня ничего больше!

— Вот за свои грехи и говори. — Колыван веточкой забросил в костер выскочивший уголек. — А за чужую праведность не ручайся.

Осташа долго сидел, бессмысленно расчесывая сквозь штанины раскалившиеся от огня колени. Нет, не понимает он этого мира… Только покажется, что понял, — и сразу мир другой, чужой стороной к нему оборачивается…

— А мне царева казна не нужна, — вдруг сказал Колыван. — Мне моя душа нужна. А душа на крест заговорена. А крест у тебя.

— Почто же ты за казной-то рвался? — глухо спросил Осташа.

— Я Трифона Вятского видал. Я умру скоро. Зачем мне золото, зачем скамейка Конона, зачем девство Нежданкино? Ничего мне не надо. Мне душу мою надо обратно. Я не хочу в пекло. Я зимой к Мирону Галанину на Ирюм ходил. Просил его отдать мой крест. Мирон сказал, чтобы я цареву казну ему добыл, а он мне крест вернет. Вот и все, Остафий.

— Так ведь не было креста у Мирона Галанина…

— Не было, — кивнул Колыван. — Как я тебе про вогулку не сказал, так и ты мне не говорил, что крест у тебя. И Мирон Галанин молчал, и старец Гермон, и Конон Шелегин, и Калистрат Крицын. Все молчали. Всем нужен был сплавщик Колыван. Все хотели до царевой казны добраться, а душа сплавщика никому не была нужна. Да и не было ее у них.

— Все истяжельство ваше, весь порядок Конона на лжи и держались… — с ненавистью выдохнул Осташа. — Потому гора скит и раздавила. Потому и расползся порядок Конона, едва Конон умер.

— За все говорить не буду. Но про душу мою они мне правды не сказали — это верно. Так что я с тобой торговаться не хочу. Не хочу тебя под дулом держать. Забирай казну себе, а мне отдай крест. Сам же ты мне тоже не нужен.

— Завтра отдам я тебе крест, — угрюмо сказал Осташа. — Я его на Гусельном и спрятал.

…Они спали у костра на лапнике, прижавшись спинами друг к другу, словно отец и сын. Их разбудил холодный и мокрый утренний туман. Туман заполнил все ущелье Поныша, как снег, набивающийся в тележную колею.

Возрождать костер и завтракать они не стали. Пошагали вниз по берегу речки, оскальзываясь на валежнике. Во мгле ущелье казалось совсем незнакомым, новым, нехоженым. Колыван первым отыскал на склоне взрытую борозду: здесь и Осташа спускался к речке с вершины, и Чупря, и сам Колыван. По этой борозде они выбрались наверх, выше тумана. С гребня скалы странно было видеть расседину Поныша: холмы вокруг, лес, и вдруг посреди леса, вровень с землей, клубится плотным белым паром широкая и дымная полоса реки. Под блеклыми лазоревыми небесами раннего утра этот пар потихоньку опускался, мелел, оседал: туман из ущелья вытекал на Чусовую.

Свою лодку Колыван оставил на берегу рядом с рамой, на которой приплыли Осташа и Чупря. Чупря зачем-то заботливо подтянул раму на приплесок и даже надел ее на здоровенный валун, чтобы не снесло волной. По раме Колыван вчера и догадался, где ему искать упавших со скалы Осташу и Куприяна. В пещере на Поныше, где же еще? Многие беглые рассказывали друг другу об этом спасительном подземелье.

В шитике Колывана имелся второй шест. Осташа встал на нос, а Колыван — на корму. Вдвоем они погнали шитик против течения.

Земля еще спала, неподвижная, только вода текла, словно ей ни до чего не было дела. В раскрытых каменных воротах Понышских скал ворохами громоздились кучи тумана. Мгла неспешно вываливалась на простор Чусовой. Казалось, что ущелье, отсырев от росы, догорает и дымит. Шитик пробрался сквозь мутные облака, и Чусовая привольно распростерлась во всю ширь, не помраченная уже ничем. Каждая черточка, каждая краска были здесь словно протерты мокрой тряпочкой.

Чусовая отдыхала после сплава. Шитик миновал спящую Усть-Койву, где только бабы на поскотинах звонко звякали подойниками. Бешеный глаз скалы на Дыроватых Ребрах был затянут птичьей пленкой прелой лесной испарины. Бойцы не рычали над рекой бурунами, а глухо сопели, как старики, что весь день ворчат и ругаются, а ночью мирно свистят носами на печах. Даже отбой от утесов был какой-то вялый, ненастойчивый. Колыван и Осташа заменили шесты веслами, прошли мимо Сосуна, еле выгребли по стрежню между Кобыльими Ребрами и Гусельным бойцом и, развернувшись, причалили перед Гусельным на шорохе.