Однако колокольчик показался ему недостаточной мерой предосторожности. Он настоял на том, чтобы и другая дверь спальни Элен — та, что выходила в кабинет генерала, — тоже была немедленно надежно заперта, а на двух окнах поставлены металлические решетки. Доктор сначала поддержал Уэлдона, но потом, опомнившись, стал решительно возражать:

— У Элен будет нервный срыв, прежде чем возникнет малейшая опасность нападения на нее.

— Доктор, — убеждал его телохранитель, — у этой девушки нервы крепче, чем вы думаете. Она слаба физически, но нервы у нее в порядке. Думаю, что и мужества ей не занимать.

Генри Уоттс, казалось, очень удивился, услышав такое заявление. Не то чтобы он был недоволен действиями молодого человека или раздражен его последним высказыванием. Просто, по-видимому, считал, что назвать его пациентку мужественной — все равно что признать ее неженственной. Но Уэлдон был непоколебим. Он доказывал, что из четырех возможных доступов в спальню Элен следует оставить только один — через дверь его комнаты. А там были еще два окна, до которых можно добраться либо по лестнице, либо без нее, пользуясь крепкими виноградными лозами, пустившими корни в стене, или выступами самой стены, да дверь из кабинета генерала. А какой смысл охранять одну дверь, когда остальные доступы защищены всего лишь защелками да замками?

Доктор наконец сдался.

Им повезло. По случаю они разжились несколькими мешками цемента, хотя и довольно старого. А возле дома в избытке валялись железный лом и крепкие доски.

Доктор отвез Элен с ее инвалидным креслом в другую комнату, где она могла бы посидеть на солнышке. А Доггет, мастер на все руки, пришел помогать Уэлдону изолировать комнату Элен от кабинета генерала. Это была не такая уж трудная задача. Дверь со стороны спальни Элен забили досками. А портьера, которую повесила тетушка Мэгги, отлично их прикрыла.

Негритянке не понравилась эта работа. Занимаясь ею, она бросала время от времени сердитые взгляды на молодого человека. Старый Доггет, напротив, охотно помогал ему. Он был веселым, простодушным человеком, который много лет провел в море, пока падение с мачты чуть не лишило его жизни, оставив с покалеченной спиной. Доггет больше не мог лазить по реям и стал искать работу на берегу, чтобы, по его собственному выражению, «войти в штиль». Вот таким образом нашел пристанище у генерала и бросил здесь якорь, как надеялся, до конца своих дней. Обычно тихий, кроткий мужчина, лет шестидесяти или около того, Доггет очень любил вспоминать о том бурном и прекрасном времени, когда он был первым человеком наверху, на брам-стеньге 4 . Он бывал на Хулае, на китайском побережье и в веселых портах старой Австралии. А теперь довольствовался тем, что, набив трубку, медленно и с наслаждением выкуривал ее, окутывая себя клубами ароматного дыма, и вспоминал те великие, насыщенные приключениями славные деньки, когда плавал под парусами. Как все моряки, Доггет отличался ловкостью и сноровкой. Работая вместе с только что нанятым охранником над оконными решетками, он не испытывал особых затруднений, поскольку ему было не впервой заниматься подобными делами.

Прежде всего, требовалось проделать глубокие отверстия в скале. Уэлдон был мало знаком с физическим трудом, но ему довелось немного побыть старателем, поэтому он умел обращаться с буром и дрелью. Так что довольно быстро высверлил глубокие отверстия. В них вставил железные прутья, заранее заготовленные из различных кусков железа, и залил их раствором. Когда оба окна были зарешечены, день уже клонился к вечеру. Уэлдон не стал возражать ни Доггету, ни доктору, которые твердили, что этого недостаточно, чтобы воспрепятствовать вторжению посторонних в комнату Элен через окна. Оглядев результаты своего труда, Уэлдон убедился, что никто не сможет отогнуть эти прутья, не подняв такого шума, что и мертвый проснется, поднимет тревогу.

Решетки на окнах покрасили серой краской, после чего парень наконец-то сел передохнуть. Руки у него болели, но совесть была спокойна. Он посчитал, что воздвиг, по крайней мере, один барьер между Элен О'Маллок и грозящей ей опасностью.

Когда тетушка Мэгги перевезла больную обратно в ее спальню, Элен попросила Уэлдона зайти к ней. Ее бледность была заметна даже на белой подушке. Копна вьющихся золотистых волос, лежащая на плече, лишь сильнее подчеркивала болезненный вид девушки; на белом как мрамор лице чудесным образом светились темные, большие глаза.

Элен казалась слишком слабой, чтобы приподняться и приветствовать вошедшего парня. Поэтому Уэлдон подошел поближе к ее постели и слегка над ней наклонился. И тогда нежным голосом, в котором слышалась предательская хрипотца, девушка произнесла:

— Я очень долго ждала, когда кто-то заделает эти окна. И только сейчас узнала, что вы поставили на них решетки, мистер Уэлдон! Сегодня вечером я засну наконец спокойно — впервые за много, много дней!

Уэлдон вышел из ее спальни в приподнятом настроении и обнаружил, что в библиотеке для него накрыт ужин. Библиотека, как уже говорилось, примыкала к его комнате, так что звук колокольчика в случае опасности мог быть ясно услышан и здесь.

Доктор, который оставался в доме весь день, пришел напоследок поговорить с ним. Он умолял Уэлдона ни при каких обстоятельствах не поднимать шума. Мисс О'Маллок, объяснил Уоттс, может спать, тяжелым, беспробудным сном вследствие своего истощения, но. может также и внезапно проснуться при малейшем шорохе.

— Она никогда ничего не скажет, — говорил доктор. — Вы не услышите от нее ни единого словечка упрека или жалобы. Поэтому вам придется самому следить за собой. Передвигайтесь бесшумно, как кот, мистер Уэлдон, особенно после захода солнца. Не тревожьте ее, не стучите к ней в дверь. Подождите, когда наступит следующий день.