— Конечно, — продолжал Иэн, слегка улыбаясь, — я не думаю, что я такой же, как Ричард. Кроме моей клятвы, у меня есть действительно серьезная причина того, что я делаю. Я когда-то говорил Элинор, что бывает необходимо отложить в сторону личные привязанности и даже иногда личное благо ради блага королевства в целом. Что бы ни чувствовал король по отношению ко мне, он любит эту землю. Это его родина, и здесь находится все то, к чему он привязан. Я также говорил, и не один раз, что многое зло, в котором винят короля, не является его виной и что он делает много добра — например, избавив суды от коррупции, поразившей их во времена Ричарда.

Бледность понемногу сошла с лица Солсбери. Он поднял кубок с вином и выпил. Он немного повеселел, хотя в глазах его еще оставалась тень сомнения.

— Да, это правда, — согласился он почти с мольбой.

— Вы не должны думать, что я утрачу веру, — твердо произнес Иэн. — Ни в милости, ни в немилости, ни в оскорблении. Я, конечно, могу покинуть двор — вполне возможно, что мне придется сделать это, поскольку, как вы сами указали, то, что я делаю, может не понравиться королю, — но в любой момент, когда потребуется, я встану под знамя короля.

Вздох, вырвавшийся из груди Солсбери, досказал то, что не было произнесено. Он пришел сюда предупредить Иэна, но также и для того, чтобы покрепче привязать его к человеку, который планировал заговор против его жизни. Безмолвно стоявшая за спиной мужа Элинор боролась с готовым сорваться с языка негодующим замечанием. Но это скоро прошло. Усилия Солсбери были совершенно излишними. Иэн давно уже объяснил ей, что останется предан королю Джону, невзирая ни на какие причины к бунту, потому что для него не было другого короля. Солсбери допил вино и встал.

— Благослови вас Бог, — сказал он мягко. А потом с какой-то горечью добавил: — Храни вас Бог.

Проводив гостя, Элинор вернулась в комнату. Иэн неподвижно сидел, уставясь на черное пятно от разлитого вина. Элинор начала одеваться без помощи служанок. Иэн повернул голову и жадно посмотрел на ее крепкое белое тело. Он не хотел умирать. В нем жила огромная жажда жизни и страсть как можно полнее насладиться тем удовольствием и сокровищем, которое он так долго ждал. Сорочка и туника прикрывали тело, которым, как ему казалось, он никогда не насытится даже в те моменты, когда вливал в нее свое семя. Иэн поднял глаза на ее лицо.

— Может быть, тебе лучше остаться здесь или даже уехать в Айфорд? — медленно произнес Иэн.

Страх сжал горло Элинор, и она смогла выдавить из себя только одно слово:

—Нет.

Иэн снова уставился на пятно.

— Не проси меня об этом, — взмолилась она, когда наконец овладела своим голосом. — Не заставляй меня ждать и молиться в этом безмолвном доме.

— Нет, я не буду тебя заставлять. — Иэн снова посмотрел на нее и улыбнулся. — Я должен был догадаться, что ты предпочтешь смотреть на льющуюся кровь.

— Не твою.

Его улыбка стала шире.

— Немножко, конечно, прольется, но я уверен, не так много, как надеется король. — Затем он нахмурился. — Но я не могу понять, как Солсбери прослышал об этом. Ему ведь никто не рассказывает таких историй о короле, а он знает. Он ведь почти умолял меня отказаться от участия в турнире.

В мозгу Элинор шевельнулось воспоминание, настойчивое воспоминание о том, что Солсбери даже без необходимости встречается с королем.

— Я думаю, что эти сведения пришли от женщины, — сказала она и, помолчав, добавила: — Я почти уверена, что об этом он узнал от своей жены. Мне пришло в голову, что леди Эла не одобряет тесную привязанность своего мужа к брату; Я недооценила эту женщину, Иэн. Она очень умна.

Но Иэн не слушал ее. Он смотрел в окно, и глаза его имели отстраненный вид, как у человека, которому пригрезилось видение.

— Женщина… — произнес он тихо, а затем еще тише, так что Элинор и не услышала бы, если бы не догадывалась, что он шепчет. — Я чуть не забыл…

С этими словами он поспешно оттолкнул стул. Прихрамывая, он пересек комнату, открыл сундук, где лежали драгоценности, и начал грубо рыться в нем. Элинор была так поражена, что не в силах была произнести ни слова и не заметила, что он достал оттуда.

— На ристалище тебя проводят твои люди, — бросил он через плечо. — У меня есть одно дело — долг, который я должен оплатить. Прощай.

Застывшая, онемевшая от неожиданности, Элинор смотрела, как он уходит. Она слушала его трудные шаги вниз по лестнице, слушала, как он отдавал приказы своим людям и оруженосцам, как он оседлал лошадь и ускакал в одиночку — и все это время не могла ни пошевелиться, ни произнести какой-либо звук.

«Женщина, о которой он чуть не забыл… — вертелись в голове рассеянно брошенные ей на прощание слова. — Он оставил меня, — горько подумала Элинор, — возможно, отправляясь на смерть, без поцелуя, без единого нежного слова, без взгляда. Все, что мне осталось на память, это „Прощай“, брошенное в меня, как комок грязи, потому что все его существование целиком посвящено той, другой женщине».