— Вы неправильно подумали, — перебил его лорд Ратссон. — Я не привык к этим варварским местам, и они мне не нравятся, — добавил он с горечью. — Я был близким другом короля Генриха, пока он не умер, настоящим другом, а не придворным короля. Я ни о чем не просил его, ничего не хотел. Я делился с ним своими мыслями, своими знаниями, чувствами. Короля не зря называли «красавчик-грамотей». Генрих любил учиться. Он… Но я забылся и сам веду себя как варвар. Сначала вам нужно устроиться настолько, насколько это возможно в Ратссоне. А потом мы сможем поговорить.

Хью смутился еще больше и ничего не сказал, когда хозяин повысил голос, и из темноты вышел слуга. Он повел Хью к лестнице, которая поднималась на галерею, где широкие скамьи, прикрепленные к стене и покрытые матрасами, служили постелями. Кольчуга Хью со свернутыми рукавами как раз поместилась под скамьей, где оставалось еще место для шлема и меча. Морель поднялся по лестнице, неся переметные сумы, а слуга взял щит у Хью, который он положил на постель, и повесил его на стену. Хью понял что щит указывал на изголовье постели и определял его и это натолкнуло его на мысль, что он устал.

Ревностно относясь к своему праву служить хозяину, Морель отослал слугу и помог Хью снять его дорожную одежду и надеть красивое бордовое платье, которое на удивление не подходило к огненным волосам Хью. Хью рассеянно пробормотал слова благодарности. Он продолжал смотреть на потертый рисунок на щите, надеясь, что Стефан вернется в Англию до того, как он обновит его, чтобы король узнал, кто он на самом деле. Раз он установил свое происхождение, размышлял дальше Хью, то, возможно, он сможет расстаться с единорогом на щите. Он, не переставая, думал, безопасно ли для него будет вернуться в Джернейв, к Одрис, если он приедет туда с новым именем и новой эмблемой на щите.

Он выбросил из головы соблазнительную мысль и начал размышлять над именем и эмблемой, которые он нашел и на которые мог предъявить свои права. Он спустился в главный зал замка. Ставни больших окон были широко распахнуты

Яркое октябрьское солнце озарило комнату, и Хью не пришлось вглядываться в темноту. Он нашел лорда Ратссона сидящим на традиционном месте, спиной к северной стене, лицом к большому, открытому центральному камину, где мягкие языки пламени танцевали и потрескивали, и дым поднимался к остроконечной крыше по дымоходу, черному от сажи, которая веками здесь скапливалась и лежала на стенках толстым слоем; затем дым исчезал через скрытое отверстие.

Однако, лорд Ратссон не усадил гостя по другую сторону камина спиной к южной стене — что подобало сделать по обычаю. В старые-престарые времена, возможно, это делалось в целях безопасности, чтобы хозяин имел возможность отскочить к стене и схватить щит и меч, которые обычно там висели, чтобы защитить себя. Действительно, на стене висели щит и меч, но это были реликвии старого времени. К креслу лорда Ратссона была придвинута скамья, на которой уже стояли красивый кубок и кувшин вина. Приглашая жестом Хью сесть, он сказал:

— Как я и говорил вам, мы очень древняя фамилия и всегда придерживались старых традиций. Я рад вас видеть здесь; огонь и еда к вашим услугам на три дня, даже если вы и мой враг.

— Я не враг, милорд, — ответил Хью, с трудом держась на ногах, — возможно, я ваш внук.

После того как Хью сказал лорду Ратссону, что он, возможно, его внук, тот некоторое время изумленно смотрел на него. Затем покачал головой и громко рассмеялся.

— Если вы не старше, чем выглядите, то вряд ли.

— Мне двадцать три года. Я родился седьмого сентября 1114 года. Моя мать — леди Маргарет Ратссон.

— Маргарет! Тогда ваш дед — Эрик, но ведь он писал, Маргарет умерла.

Лорд Ратссон внезапно встал и обнял Хью, потом отступил назад, разглядывая его, как бы ища в нем сходство с племянницей и, наконец, покачал головой, не обнаружив никаких фамильных черт. Затем он положил руку на плечо молодого человека, словно боялся исчезновения Хью. Когда лорд вновь заговорил, его голос дрожал.

— Вы мой внучатый племянник, а не внук. Но, дорогой Хью, отчего, прискакав сюда, вы решили, будто я стану сожалеть о том, что принял вас? Почему бы мне не порадоваться?

— Думаю, это объяснит вам все лучше, чем я, — ответил Хью.

Приподняв тунику и рубашку, он вытащил письмо сестры Урсулы. Пергамент был обернут промасленным шелком и надежно спрятан в чулке. Лорд Ратссон взял его и вернулся к своему креслу. Он быстро прочитал письмо, затем посмотрел на Хью и жестом пригласил сесть. На этот раз Хью с радостью принял приглашение.