— С вашей стороны это не высказывания, а зондирование почвы. Не знаю, почему я должен раскрывать перед вами тайники моей души.

— Зато я знаю. Потому что Гидеон помог бы поджарить родного отца, если бы каннибал стал читать ему стихи.

— А я не только испил из Кастальского ключа 13), но и омылся в нем.

— Насколько я помню, вы искупали в нем беднягу Чарльза, — саркастически заметила Кейт. — Вы цените свой внутренний мир. Приношу извинения за то, что пытаюсь вторгнуться столь недостойным образом. Не обращайте внимания: сверчок знает свой шесток.

Его тонкие, длинные пальцы потянулись к солонке.

— Прекратите это, а? — мягко попросил Лаймонд.

Кейт выпрямилась и перешла в открытую атаку:

— А почему я должна прекратить? Я хочу…

Он прервал ее, толкнув тяжелую серебряную солонку так, что та остановилась ровно на середине стола.

— То, чего вы хотите, очевидно. Вы хотите моей откровенности. Если вы ее добьетесь, то по крайней мере станете строить предположения с моего молчаливого согласия. Если и это не удастся, то вы прибегнете к моральному давлению. Я полностью сознаю, что поступил дурно по отношению к членам вашей семьи, и готов загладить вину. Но не таким образом.

Ее щеки зарделись.

— Господин Кроуфорд, я сильно сомневаюсь, что у вас есть выбор.

Он устремил на Кейт беспокойный, безжалостный взгляд.

— Нет нужды напоминать мне об этом. Вы вольны казнить или миловать. Тут ничего не поделаешь.

— Если право на молчание вам дороже жизни, тогда тут действительно ничего не поделаешь.

— Право на молчание? Нет, — живо возразил он. — Но я ставлю свободу духа выше свободы тела. Я требую права совершать ошибки и не разглагольствовать о них. Вы, естественно, вольны защищать вашего супруга. Моя жизнь в полном вашем распоряжении — но не мои мысли.

— О Господи, — рассмеялась Кейт, вставая. — Я сомневаюсь, что я бы пережила близкое знакомство с вашими мыслями. Я хотела выяснить только один существенный вопрос: едите ли вы гусиные яйца. Гусыни беспрестанно несутся — дурацкая привычка, но не разбивать же яйца.

Кейт никогда не упорствовала в безнадежном деле. Он улыбнулся, ловко вскочил и открыл перед ней дверь; в уголках его глаз притаился смех.

— Я не думал, что весь разговор затеян из-за яичной скорлупы. Ни за что на свете не лишу вас удовольствия последней укусить противника.

— Конечно, если речь идет о змеях. Но если вы имеете в виду акул…

— Пифия, — парировал Лаймонд и неожиданно улыбнулся.

Кейт признала свое поражение.

В последующие дни она не предпринимала дальнейших попыток. Осознав, что, во-первых, эти стычки не затрагивают его истинных интересов, а во-вторых, его ум был слишком острым, Кейт могла утомить своего гостя, могла разозлить. Четырехдневный опыт научил ее, что она может и поколебать его самообладание, и сам он бывал обескуражен и удручен тем, что воля его слабеет. Но ей никогда не удавалось взять верх — и Кейт прекратила попытки.

Ей было известно, что он пробовал найти общий язык с Филиппой, но безуспешно. В последний раз он зашел в музыкальную комнату, постоял, как он это часто делал, у окна и лениво подобрал лютню Филиппы, лежавшую на подоконнике.

Он, очевидно, забыл, что комната Кейт была смежной с музыкальной. Кейт отдыхала, и, хотя десять дней, проведенные в его обществе, показали ей, насколько этот человек воспитан и непритязателен, она не вышла, чтобы не оказаться в неловком положении самой и не смутить Лаймонда. Таким образом, до нее донеслись сладкие звуки лютни, а потом она услышала, как Филиппа ворвалась в музыкальную комнату. Девочка остановилась на пороге, и ее мать предусмотрительно приоткрыла дверь, чтобы все видеть.

— Она моя! — выкрикнула Филиппа. — Эта лютня, на которой вы играете!

Лаймонд мягко отложил инструмент и подошел к клавикордам Гидеона.

— Лютня и клавикорды? Ты очень ученая девочка.

Филиппа откинула назад длинные волосы. Они растрепались, гребень потерялся, а край ее платьица, как с неудовольствием заметила Кейт, был серым от пыли. Девочка воинственно заявила:

— Я могу играть еще на ребеке 14).

— О!

— И на флейте!

«Филиппа, Филиппа!» — подумала про себя Кейт, улыбаясь.

Лаймонд вернулся к клавикордам:

— Тогда ты именно тот человек, с которым я хочу поговорить. На чем ты любишь играть больше всего?

— На лютне, — тоном собственницы.

— Тогда, — Лаймонд приподнял крышку, дабы приступить к игре, — может быть, ты скажешь мне, как заканчивается эта вещица? Я никогда не мог выяснить.

Это оказалась всего-навсего песенка «Воин», которую Филиппа слышала еще в колыбели и каждую ноту знала наизусть. Она запрыгала по комнате:

— Это «Воин»!