Я плакала, а полковник, на которого я так наседала, говорил:

— Я никого не собираюсь убивать. Я всего лишь начальник полиции. Не в моей власти изменить приговор. Простите меня.

При этом в его голубых глазах стояли слезы, и он извинялся, как будто один был во всем виноват. Я просто уверена, что никто из американцев не обращался с военнопленными так хорошо, как он, и думаю, что слишком мало японцев знают об этом. Поэтому все японцы должны узнать, что в послевоенное лихолетье, и даже в тюрьме для военных преступников в Сугамо, один американец так много заботился о пленных.

За три или четыре года после окончания войны многие вернулись домой, но по-прежнему оставались пропавшие без вести.

Огромная шумиха, что во время войны устраивалась вокруг каждого, кто сложил свою голову ради отчизны, теперь, несмотря на большое число павших и увечных, значительно поутихла.

Мужчины в замызганных белых кимоно, потерявшие руки и ноги на войне, просили милостыню в подземке и перед вратами почти всех больших храмов и усыпальниц.

Одновременно повсюду разыгрывались совершенно невероятные трагедии. Одна женщина, оказавшись с четырьмя детьми на руках, считая, что муж ее погиб, вышла замуж за его младшего брата, и тут объявился похороненный было ее муж. Или же, наоборот, жена изо всех своих слабых сил тянула на себе не один год нелегкий воз, кормя родителей и детей и храня верность своему мужу, а тот возвращался с индонезийкой и прижитыми с нею двумя детьми. И такое было не редкостью.

Поскольку после капитуляции на первом месте оказался вопрос о хлебе насущном, упали нравы и не стало порядка. Можно было положиться лишь на самых близких друзей.

Повсюду происходили самые небывалые вещи.

Мне благодаря тяжкому труду удалось, наконец, забрать из деревни свою бабушку, маму и малыша в пригород Токио, Урава, и поэтому не нужно было больше ездить на небезопасных поездах. Я бы охотно взяла их в Токио, но из-за нехватки продовольствия доступ туда был по-прежнему ограничен. Но от Урава можно было добраться до Токио на электричке, что очень упрощало дело.

Позже благодаря заступничеству друзей мне удалось забрать семью в Токио, и я купила небольшой домик в Синагава, куда мы все и перебрались. Впервые после долгих лет мы смогли перевести дух.

Вскоре после того, как я забрала семью из Урава, неожиданно приходит письмо от моего свекра в Осаке, где он изъявляет желание увидеть своего внука. Я сразу же сообразила: значит, вот-вот должен вернуться мой муж, и было очень неприятно, что мой дорогой свекор всю войну не желал нас знать. Теперь же он хотел так все устроить, как будто проявлял заботу о своей невестке и внуке.

Тем не менее, я отправилась с малышом в Осаку. У младшей сестры моего мужа была маленькая дочь тех же лет, что и мой ребенок. Я не держала зла за прошлое и с нетерпением ждала возвращения мужа. Как ни странно, его родители совсем о нем не говорили.

И вот однажды, когда я читала газету, натолкнулась там на имя режиссера Наканиси Токэо, который работал в театре-варьете «Такарадзука». Его мать и моя бабушка были очень дружны, и, когда мне было двенадцать лет, эта старая женщина преподнесла мне весьма ценный сямисэн.

Когда я прочитала это имя, мне захотелось немедленно позвонить ему и справиться о самочувствии старой женщины. Кроме того, я хотела рассказать, что сама уже стала матерью. Чтобы позвонить, я пошла к соседям.

Если верить моему свекру, семья Ота очень состоятельная, тогда почему они никак не обзаведутся телефоном? Я понимаю, что после войны установить телефон непросто, но до войны сделать это было вполне возможно… Итак, я позвонила. Пришлось немного подождать, пока не позвали Наканиси.

К телефону подошел сам Такэо вместе с женой. У них тоже был малыш, чуть старше моего сына. Я узнала, что мать Такэо, которую я так любила, умерла незадолго до войны. Они пригласили нас к себе в гости и обещали встретить на вокзале. На следующий же день мы с сыном поехали к ним и чудесно провели там вторую половину дня.

Во время моего телефонного разговора хозяйка дома стояла у двери и все слышала. Поскольку это был не очень доверительный разговор, я без всякой задней мысли говорила о том, в котором часу мы должны встретиться на железнодорожной станции линии Ханкю.

Этот разговор по телефону повлек за собой неожиданные последствия.

Наконец вернулся мой долгожданный супруг.

Он направился не прямо домой, но остановился в отеле города Кобэ и лишь затем появился дома. Мне показалось это странным. Но вскоре все стало ясно. С ним, оказывается, была двадцатилетняя армянка, с которой он работал в генеральном консульстве в Бирме, и его две дочери (погодки и, естественно, полукровки).

Она была молода и красива. Он сказал ей, что наш сын (и наследник) приходится сыном его младшей сестре. Как полагается в фильмах обманутой жене, мне следовало бы рыдать. У меня же от испытанного потрясения даже не оказалось слез.