– Так они белые.

– Так белые крысы и есть черные.

– Белые и есть белые. А черные и есть черные. Не подпишу. И уперся крючкотвор, ни в какую. Ничего слушать не желает, никаких резонов не приемлет.

– Поймите, – говорил завлаб, – без этих животных остановятся важнейшие научные работы.

Но завхоз не понимал. – А Вы меня поймите. Прейдет комиссия, спросит: "Где черные крысы?", я им что, белых должен показывать? А у меня, между прочем, жена, дети. Не подпишу.

Вот от этого принципиального спора и оторвали ученого для, как тот подозревал, опять таки, вещей глупых и бестолковых. Потому и имел настрой воинственный. Увидав в кабинете Зиберовича, во мнении своем утвердился, толчком передернул стул, вплюхнул в него свое тело и вперил, горящий воинственной непримиримостью, взгляд в докучливого визитера.

Зиберовича настроение фрондера от науки не удивляло и не тревожило. Настораживало другое. Смущала генерала хрустальная корректность научного руководителя. За изысканной вежливостью фразы "выражаю свою глубочайшую признательность", внутренним дипломатическим ухом, шефу безопасности явственно слышалось популярное в кулуарных сферах "fuc yoj".

– Господа, – в этот ответственный момент, пора было брать на себя инициативу, – я, и, пожалуй, весь мир, беспременно нуждается в Вашей помощи, в Вашей высочайшей квалификации и гражданской сознательности.

– По моему глубокому убеждению, весь мир уже ни в чем боле не нуждается. – Не обращая внимания на генеральскую лесть, ответствовал нобелевский лауреат.

– А меньше всего – в Зиберовиче. – Откровенно хамничал завлаб.

Генерал не мог подписаться под этими заявлениями. По его мнению, мир, действительно, мало в чем мог нуждаться, и единственная его, мира, настоятельная потребность, заключалась именно в генерале Зиберовиче. Но оспаривать выдвинутые тезисы не стал, а спросил просто:

– Так, черт возьми, что же это происходит?

– Так это я у тебя, старый козел, должен спросить, что же это происходит, пидар ты гнойный, петух голландский! – Поражая всех неожиданным богатством лексики, взорвался завлаб.

Научный руководитель, храня олимпийское спокойствие, словно и не замечая нарушений традиций академического диспута, кратко объявил:

– Хроноклазм.

– Хроноклазм? – Почти что удивился Зиберович.

– Да, да. Типичный хроноклазм, совмещенный с колапсированием нашей пространственно-временой структуры, обусловленный нарушениями информационного поля дивергентных паразитических миров. – Ответил нобелевский лауреат и, протирая стекла очков, добавил: – а все это ваших, батенька вы мой, рук дело.

– Это ты пхал в чужие континуумы все что ни попадя. – Разорялся завлаб. – Всякую дрянь. А они, континуумы, вещи тонкие, могут и испортиться.

– Ах, моих рук!? Ах, это я!? – Не удержался Зиберович. А, вы, не догадывались, откуда бралось финансирование вашего занюханного Центра? Или вам деньги не пахнут? Не догадывались, что это война? А война – есть война, без потерь не бывает. Это не Рузвельт с Трумэном атомную бомбу изобрели – ваш брат физик. Не выйдет, господа хорошие, вместе заварили, вместе и расхлебывать придется. – Уже спокойнее заключил генерал. – Давайте разбираться, что к чему.

Завлаб, тоже несколько поостыл. В конечном счете, предложение Зиберовича, сколь бы не туп этот солдафон, касалось очень интересной научной проблемы. И с ней, проблемой, действительно, стоило бы разобраться. А без Зиберовича, будь он неладен, решить эту задачу невозможно. Ученым не хватало некоторых отправных данных.

– Генерал, с кем вы, черт подери, воевали? Каким макаром?

Вопрос был сложным. Генерал ответ знал, но не знал, может ли он разглашать сведения, составляющие межгосударственную тайну. Сотрудники ДНЦ не имели доступа к такого рода информации. Да и не привык шеф контрразведки перед кем-либо отчитываться, разве только перед специальной сенатской АСДэковской комиссией, членов которой, из соображений безопасности, поименно утверждал сам генерал Зиберович. Но, понимая неуместность амбиций, и не будучи по натуре буквоедом, ввел в курс дела своих собеседников, мысленно введя их в ранг экспертов.

– Да с ООП этой вашей, девятой, воевали.

– Бог милосердный! Зачем с ней воевать?

– Того требовали интересы безопасности АСД. – Хмуро изрек генерал.

– Да какая же в ООП-9Х опасность? – Завлаб был убежденным пацифистом. А в вопросах высокой политики дуб дубом.

– Господа, господа. – Прерывая начинающуюся бесполезную перепалку, заговорил научный руководитель. – Давайте выведем за рамки нашей беседы все ненаучные причины наблюдаемого нами сегодняшнего феномена. Пусть они остаются на совести господина генерала. – Научный руководитель, не удерживаясь в самим же означенных рамках, не сдержал желания уязвить своего гостя. – Но и мы, руководство проекта, тоже должны признать некоторую долю своей ответственности. – Профессор опять превращался в корректного администратора.

– Безответственности. – Буркнул Зиберович.

– Давайте, – продолжал экс-ученый, – постараемся совместными усилиями дать разумное объяснение происходящего.

Зиберович ради этого и скакал из стратосферы, потому полностью солидаризировался с профессором.

– Действительно, давайте оставим в стороне, почему и чем нам угрожала ООП-9Х. Могу только вас заверить, что причины были. И причины весьма серьезные.

– У генералов всегда есть серьезные причины попалить из пушек. – Снова вставил свое неугомонный завлаб. – Один выстрел – одна медаль. Вот и вся серьезность.