— Поверьте, моя дорогая, меня меньше всего волнует, как вы выглядите. Я скорее залюбовался бы телефоном. Не знаю, приставлен ли к этой груде камней сторож, но там, безусловно, присутствует сувенирный киоск или что-нибудь в этом роде. Если он закрыт, я его взломаю.

Теперь, когда они приближались к цели, которая долгое время казалась несуществующей, к Джессике вернулась осторожность. Никаких признаков кузена Джона не наблюдалось, но, оглянувшись, она заметила лучик света в том месте, где его быть не могло. Дэвид сжал ее руку.

— Фонарик, — сказал он. — Они сигналят, видите?

— А другой все еще на дороге?

— Алджернон? Я решил, что мы будем называть его Алджернон. Да, он там. Я понимаю, что сцена становится излишне болотистой, но, понимаете ли, одна из наших проблем в том, чтобы попасть в Солсбери раньше них. Иначе они просто встретят нас у моей машины. А мы не можем бросить машину.

— Я знаю и понимаю... О, Дэвид, мне противно об этом говорить, но при полной луне все действительно выглядит потрясающе! Посмотрите!..

— Смотрю. И очень хотел бы быть сейчас где-нибудь...

И вдруг рука Дэвида под ее пальцами пугающе окаменела. Она услышала, как он задохнулся, издав резкое восклицание, полное такого ужаса, какого она не слыхала даже в самые худшие моменты их приключений. Голосом, который она не узнала, придушенным от страха, он прошептал:

— О Боже. О Боже, смотрите... Смотрите.

И тогда она тоже увидела, и от шока ее охватил озноб. Страстное недоверие и в то же время твердая вера в реальность, своих впечатлений вспыхнули одновременно и пришли в столкновение. Ибо над ровной травой, окружающей Храм Солнцепоклонников, медленно проползала извивающаяся змеей полоса слабого света. Она текла к храму и вытекала из храма, разнося в ночной тишине слабые отголоски хорового песнопения.

У Дэвида начался приступ смеха.

Начинался он медленно — клохтанье в горле сотрясло плечи и грудь, — постепенно набрал силу, перейдя в рев, от которого Дэвид вибрировал с головы до ног, хлопая себя по коленкам. Из глаз его текли слезы. Он что-то проговорил, но потонувшие в жутком хохоте слова разобрать было невозможно. Потом, шатаясь, зигзагами двинулся по полю к процессии движущихся огоньков.

Джесс попыталась задержать его, но не успела, впрочем, и не смогла бы воспрепятствовать ему. «Это истерика, — подумала она, — и упрекать его не в чем, досталось ему сполна». Но нельзя же позволить ему уйти. Что там друиды [26] делали со своими жертвами? Хоронили заживо? Вырезали сердца? Нет, это ацтеки или кто-то еще...

Она сделала шаг следом, борясь с самым коварным из всех ужасов, и чудовищный приступ сомнений заставил ее застыть на месте. Это был та волна подозрений, которая время от времени накатывала на нее, и суть которой лучше всего обобщалась в одном вопросе: на чьей он стороне?

Обратившись к последним оставшимся крупицам здравого смысла, она принялась спорить с самой собой. «Опомнись — либо потусторонние духи, либо бандиты, но не то и другое сразу. Если Дэвид состоит в союзе с кузеном Джоном, вряд ли он заодно на дружеской ноге с духами давно умерших друидских жрецов».

Собравшись с мыслями или с тем, что от них осталось, она заковыляла по полю. Ей вскоре открылась истинная природа движущейся цепочки огней, но это открытие нисколько не успокаивало ее. Огонь исходил от факелов, которые держали в поднятых руках окутанные белыми саванами фигуры. Спеленутые с ног до головы, в капюшонах, они протянулись короткой процессией от дороги мимо монументов, почти до самого входа, и остановились, а пение смолкло. Дэвид был погружен в серьезную беседу с одной из бледных фигур. Он обернулся, и лицо его просветлело, когда он заметил, что она приближается.

— Ну, наконец. Где вы были так долго? Джесс, это Сэм Джонс из Мистического Ордена Солнцепоклонников.

Казалось, автобус, катясь по дороге, испытывает килевую качку, но, может быть, смутно соображала Джесс, дело в том, что она сама раскачивается из стороны в сторону. На заднем сиденье, вечно на заднем, обиженно подумала она, втиснутая между Сэмом — славный старина Сэм! — и Дэвидом. Оба они обнимали ее, она обнимала их, и все пели.

— Веселые друзья-я-я! — тянула Джесс, но ее слабенький голосок тонул в громовом хоре прочих пассажиров. Речь в песне шла о девушке по имени Мейбл.

Через какое-то время, когда показались огни Солсбери, исполнялся очередной куплет классической народной песни:

— Вот Номер Четыре в своей квартире...

— Нет-нет, не так! — запротестовала Джесс.

— Не так? — горестно уставился на нее Сэм. Капюшон был отброшен с его головы за спину и обнажилась сияющая лысина. Лицо почти круглое, розовое и лишенное каких-либо черт, ибо курносый нос и пухлый бутончик рта терялись в пышных жировых отложениях. — А вы нас поучите, а вы нас научите, а вы нас... Джесси. Славная девочка Джесси!