Шрифт:
– Почему не читаешь?
– Подождите минутку!
– Смотрите-ка! Плачет, как младенец!
Чтение затеяли для того, чтобы убить время, в шутку, но проникновенные слова сутры заворожили всех. Дзюро и еще несколько человек сидели с погрустневшими лицами, глядя куда-то вдаль.
Мать работает в поле в соседней деревне, Носит воду, разводит огонь, Толчет зерно, мелет муку. Ночью она бежит домой. И слышит крик ребенка. И сердце ее ликует любовью. Она спешит к дому. Ребенок тянется к ней, Она склоняется над ним, Прижимает его к себе, целует, Радость обоих безмерна. Нет в мире любви сильнее, чем эта…– Эй, кто там хлюпает?
– Не могу сдержаться, я кое-что вспомнил.
– Сиди тихо, а то и я начну плакать.
В этой компании отчаянных людей запрещались разговоры о любви к родителям. Их восприняли бы как проявление слабости, женской слезливости. Старое сердце Осуги возликовало бы при виде лиц обычно грубых подопечных. Простые, трогательные слова сутры проняли даже громил.
– Все прочитал?
Растет ребенок. Ему два года. Пока он беспомощен без отца и матери. Без отца он не знает, как развести огонь. Без матери он не знает, что нож может порезать палец. Мальчику минуло три года. Мать отнимает дитя от груди, он пробует новую еду. Без отца он не знает, что яд может убить. Без матери он не знает, что травы исцеляют. Родители идут в гости и приносят ребенку Самые вкусные угощения. Ребенок растет. Отец приносит ему одежду, Мать расчесывает волосы. Они отдают все лучшее ребенку, А сами донашивают старое платье. Сын приводит в дом невесту. Чужая женщина ему дороже отца и матери. Молодые не налюбуются друг другом. Сидят у себя, ласково воркуя. Стареют отец и мать, Силы покидают их. Сын – их единственная опора, Одна сноха может им помочь, Но сын не заглядывает к старикам Ни днем, ни ночью. Холодно и грустно в их комнате. Они вроде случайных гостей на постоялом дворе. Напрасно зовут они сына. А придет, так бранит, Что зажились, мол, в этом мире. Горем наполняются их сердца. Заливаясь слезами, робко молвят они: Без нас ты, сынок, не родился бы, Не вырос бы без нашей любви. За что теперь, сынок…Дзюро вдруг разрыдался и швырнул листок.
– Больше не могу… Пусть кто-то другой…
Никто не вызвался дочитать сутру. Заплаканные мужчины лежали, сидели, понурив головы, как потерявшиеся дети.
Необычную сцену увидел вошедший в комнату Сасаки Кодзиро.
Весенний красный ливень
– Где Ядзибэй? – громко спросил Кодзиро.
Игроки ушли с головой в игру, а остальные погрузились в воспоминания детства под влиянием сутры, поэтому никто не ответил.
– Что случилось? – спросил Кодзиро, подходя к Дзюро, которые лежал, закрыв ладонями заплаканные глаза.
– О, я не заметил, как вы пришли, господин.
Дзюро и его товарищи, поспешно вытирая глаза и носы, поднимались с циновок.
– Вы что, плачете?
– Да… то есть нет.
– Не спятили случаем?
Дзюро поспешил рассказать о встрече с Мусаси, чтобы отвлечь Кодзиро от странной картины, которую тот застал на мужской половине дома.
– Хозяин в отъезде, мы не знали, что делать, Осуги пошла к вам.
Глаза Кодзиро ярко сверкнули.
– Мусаси в гостинице в Бакуротё?
– Да, но сейчас он может быть в доме Дзусино Коскэ.
– Интересное совпадение.
– Почему?
– Я отдал Дзусино свой Сушильный Шест на полировку. Сегодня меч должен быть готов. Я как раз иду за ним и заглянул к вам по пути.
– Вам повезло. Если бы вы сначала пошли в мастерскую, то Мусаси мог бы внезапно напасть на вас.
– Я его не боюсь. Но как же мне увидеть старуху Осуги?
– Я пошлю за ней проворного малого. Она, верно, еще не доплелась до Исараго.
Вечером заседал военный совет. Кодзиро считал, что дожидаться возвращения Ядзибэя бессмысленно. Он выступит в качестве помощника Осуги, чтобы она могла наконец расквитаться со своим недругом. Дзюро и Короку вызвались пойти вместе с ними, хотя особенного толку от них ожидать не приходилось.
У Осуги после прогулки по городу разболелась спина, поэтому выполнение плана решили отложить на следующий день.
На другой день под вечер Осуги выкупалась в холодной воде, вычернила зубы лаком и подкрасила волосы. Оделась в белое белье, приготовленное на похороны. В храмах, которые Осуги посещала, она ставила на белье храмовые печати на счастье, так что исподнее было изукрашено символами храма Сумиёси в Осаке, Оямы Хатимана и Киёмидзу в Киото, Каннон в Асакусе и других, не столь известных святилищ. Священные печати превратили белую ткань в набивную. Осуги чувствовала себя гораздо увереннее под такой защитой.
Старуха тщательно сложила и спрятала за оби письмо Матахати и Сутру Великой Родительской Любви, а в кошелек вложила еще одно письмо, с которым никогда не расставалась. Оно гласило:
«Несмотря на преклонные годы, я провожу дни в странствиях ради великой цели. Меня может убить мой заклятый враг, я могу умереть на обочине дороги. В случае моей кончины прошу чиновников и добрых людей отослать мое тело домой на деньги, которые находятся в этом кошельке. Осуги, вдова Хонъидэн, деревня Ёсино, провинция Мимасака».