Вчера его притащили ко мне в канцелярию, обвиняя в том, что он опрокинул девочку и забрал у нее куклу. Он извивался и орал. Мисс Снейс бухнула его на стул позади меня и оставила, чтобы он успокоился, а я невозмутимо продолжала писать. Вдруг за моей спиной раздался страшный треск. Это он столкнул с подоконника зеленую вазу. Я вскочила так внезапно, что опрокинула чернильницу; когда Петрушка увидел вторую катастрофу, он перестал вопить, запрокинул голову и зашелся от хохота. Нет, настоящий чертенок!

Я решила попробовать новый метод, который вряд ли кто-нибудь применял в его бесприютной маленькой жизни — похвалу, одобрение и ласку. Вместо того чтобы бранить его за вазу, я сделала вид, что это — несчастный случай, поцеловала его и сказала, чтобы он не огорчался, мне ничуть не жалко. Он так удивился, что сразу замолчал, и пока я вытирала его слезы и чернильную лужу, таращился на меня затаив дыхание. Сейчас этот ребенок — самая большая наша проблема. Он нуждается в терпеливом, любящем, индивидуальном уходе, в настоящих отце и матери, а еще — в братьях, сестрах и бабушке. Но я не могу поместить его в приличную семью, пока не переделаю его лексикон и не искореню разрушительные наклонности. Я отделила его от других детей и продержала все утро в своей комнате, а Джейн убрала бьющиеся безделушки. К счастью, он любит рисовать, и два часа сидел на ковре, возясь с цветными карандашами. Его так удивило, что я заинтересовалась красно-зеленым паромом с желтым флагом на мачте, что он стал настоящим джентльменом. До тех пор мне не удавалось извлечь из него ни единого слова.

После обеда зашел доктор Мак-Рэй и стал восхищаться паромом. Петрушка сиял от творческой гордости. Потом, в награду за то, что он целых два часа был хорошим мальчиком, доктор взял его с собой к пациенту, и они поехали на машине в какое-то имение.

В пять часов разочарованный и поумневший доктор доставил Петрушку обратно. В степенном имении он бросал камни в кур, разбил стекла оранжереи и, схватив за хвост любимую ангорскую кошку, стал вертеть ею в воздухе. А когда милая старая дама попыталась внушить ему сострадание к несчастной, он послал ее к черту.

Жутко подумать, чего только не пришлось видеть и испытать некоторым из наших детей! Нужны целые годы солнца, счастья и любви, чтобы стереть ужасные воспоминания, запрятанные в маленьких головках. А детей такая масса, и нас так мало, что мы не можем обнимать их и сажать на колени, сколько нужно, у нас просто не хватит рук и колен.

Mais parlons d'autres choses! [13] Ужасные проблемы наследственности и дурной среды, над которыми бьется доктор, проникают и в мою кровь. Это скверная привычка. Если хочешь приносить пользу на таком посту, как мой, нужно смотреть на все сквозь розовые очки. Оптимизм — необходимый щит для общественного работника.

«Уж полночь бьет на замковых часах». Помнишь, откуда это? «Кристабель» [14] , Господи, как я ненавидела уроки литературы! Ты, акула словесности, любила их, а я ни слова не понимала. Однако эта фраза правдива, на часах — полночь, так что желаю тебе спокойной ночи.

Салли.

Вторник.

Мой милый недруг!

Вы обошли весь дом и гордо прошли мимо моего кабинета. А я ждала Вас с целым блюдом шотландского печенья, заказанного специально, чтобы задобрить Вас.

Если Вы действительно обижены, я прочту книгу о Калликаках; но Вы вгоните меня в могилу непосильным трудом. Почти вся моя энергия уходит на то, чтобы быть дельной заведующей, а этот дополнительный курс, который Вы со мной проходите, окончательно изведет меня. Помните, как Вы были возмущены на прошлой неделе, когда я призналась Вам, что накануне сидела до часу ночи? Так знайте же, мой дорогой: если бы я читала все, что Вы требуете, мне пришлось бы просиживать до утра.

Как бы там ни было, принесите книгу. Обыкновенно мне удается выкроить полчаса отдыха после обеда, и хотя очень хочется взглянуть на последний роман Уэллса, я готова вместо него утешаться Вашей слабоумной семьей. Тяжело жить на свете!

Ваша покорная

С. Мак-Б.

Приют Джона Грайера.

17-е апреля.

Милый Гордон!

Спасибо за тюльпаны и ландыши. Они очень идут к синим персидским вазам.

Слыхали ли Вы о Калликаках? Непременно достаньте книгу о них и прочтите. Это — семья, родом, кажется, из Нью-Джерси, хотя, впрочем, их настоящая фамилия и происхождение искусно скрыты. Шесть поколений тому назад человек, названный для удобства Мартином Калликаком, в одну прекрасную ночь напился и удрал со слабоумной кельнершей, основав таким образом длинную линию слабоумных Калликаков — пьяниц, шулеров, конокрадов, проституток — сущее наказание для Нью-Джерси и соседних штатов.

Впоследствии Мартин исправился, женился на нормальной женщине и положил начало второй линии. Это — судьи, врачи, фермеры, ученые, политические деятели, словом — гордость страны. Обе линии существуют и процветают рядышком. Сами видите, каким счастьем было бы для Нью-Джерси, если бы слабоумная кельнерша отправилась на тот свет в раннем детстве.

Оказывается, слабоумие — очень наследственное качество (если это вообще качество), и наука против него бессильна. Пока еще не изобрели операции, которая вводила бы мозги в голову ребенка, вступившего в жизнь без них. И вот, ребенок вырастает, скажем, в тридцатилетнего человека с десятилетним мозгом и становится легкой добычей для любого преступника. Наши тюрьмы на треть наполнены слабоумными. Общество должно бы удалить их на особые фермы — отдельно мужские, отдельно женские, — где они зарабатывали бы хлеб мирным ручным трудом, но не могли бы иметь детей. Тогда, через одно или два поколения, мы, может быть, избавились бы от них.