Ее почти парализовало, в то время как он — ее враг и противник — словно бы почувствовал ее мысли и стал действовать так, как должна была бы действовать она. Пока происходила эта комедия с ужином, он успел надеть свою рубашку, застегнув ее лишь на две или три пуговицы, но сейчас Алекса почувствовала, как он прижался голой грудью к ее обнаженной спине, а его руки охватили ее, словно колонны атакующей армии, — уверенность в победе была так велика, что они все более интимно овладевали ее пойманным телом.

Первым инстинктивным движением Алексы было желание отстраниться, но оно было мягко подавлено его руками, выпустившими ее груди и переместившимися к ее бедрам, осторожно раздвигая и проникая между них. Он держал ее так плотно, что она вынуждена была чувствовать все то, что он и хотел заставить ее почувствовать, удивляясь при этом, насколько далеко он может зайти.

— А сейчас, — тихо прошептал он на ухо Алексе, — развяжи эту чертову ленту. Ты говорила, что хочешь, чтобы все побыстрее закончилось? Тогда продемонстрируй мне некоторые из тех трюков, которым ты научилась от своих последних любовников в борделях; и тогда, возможно, твое желание исполнится. — Произнося все это, он отстранил ее неловкие пальцы и развязал ленту сам, прежде чем Алекса, пребывая в каком-то странном изумлении, поняла, что он имеет в виду.

— Нет! — сердито воскликнула она и затем повторила это снова, чувствуя, как он, заломив ей руки за спину, толкает ее вперед, так что она почти упала лицом в кровать. Его пальцы стискивали ее запястья, как наручники, причинив немилосердную боль, как только она попыталась вырваться. Но на этот раз она не стала кричать, а только тяжело задышала, позволив ему воспользоваться свободной рукой, чтобы яростно сорвать с нее брюки, спустив их почти до лодыжек, что сделало ее еще более беспомощной, тем более что он и так навалился всей тяжестью своего тела.

— Ну а теперь мы наконец сможем поговорить откровенно, — с явным удовольствием сказал Николас и добавил: — Веди себя спокойно, любимая, иначе я буду вынужден вывихнуть тебе руку, и потом мне придется вставлять ее на место, а это довольно болезненная операция. Итак, я полагаю, что ты сделаешь все, что обещала, и, возможно, даже получишь от этого какое-то удовольствие.

Даже после того как он освободил ее, Алекса продолжала лежать неподвижно, причем ее пальцы были тесно переплетены между собой, а руки подняты над головой. «Расслабься, — скомандовала она себе, — или, наоборот, одеревеней». Почему только ее ненадежное тело не подчиняется разумным командам, посылаемым ее мозгом? Руки болели почти невыносимо, но она не позволила себе пожаловаться ему на это, поскольку ожидала от него дальнейших мучений. «Я ненавижу его! — яростно подумала она. — Ненавижу, ненавижу! Только бы это закончилось поскорее, и только бы он не получил от этого удовольствия!»

— Девственная жертва! — услышала она его саркастический голос откуда-то сверху, а затем он добавил: — Не пришлешь ли ты мне счет после сегодняшней ночи за еще одну девственность? Или тебя уже основательно исследовали? Помолчи, дорогая, и подумай над своим ответом, а я приготовлю тебя для своего собственного исследования.

Он грубо подсунул подушку под ее обнаженные бедра, чтобы поднять их повыше, а затем начал поглаживать их руками, поначалу почти нежно и осторожно — Алекса в этот момент зажала рот рукой, а затем, движимая гордостью, вцепилась в кулак зубами, чтобы сдержать крик, поскольку он начал самым унизительным и болезненным образом забираться в ее интимные места.

Непроизвольное движение, которое она сделала, чтобы избежать его изучающих пальцев, могло быть воспринято им, подумала она про себя, как страстный и распутный ответ на его грубое вторжение в ее тело. В конце концов, она все же закричала. Одной рукой он ощупывал ее груди, а другой проникал в нее все глубже и чувствительнее, не обращая внимания на то, хочет она этого или нет.

До тех пор пока он не оставил ее в покое, Алекса и сама не замечала, что громко всхлипывает и содрогается от рыданий. Ярость, раздражение и ненависть смешивались с отвращением к самой себе за проявление такой презренной слабости, особенно перед ним. Она не хотела плакать, но не могла сдержать тех детских всхлипываний и стонов, через которые вырывались наружу так долго сдерживаемые чувства.

— Прекрати распускать эти дурацкие сопли! Ну-ка сядь и выпей белого вина, чтобы успокоиться. Ради Бога! Кто-нибудь, глядя на тебя, решил бы, что ты испуганная маленькая невинность, никогда до этого не знавшая мужских прикосновений.

Алекса почувствовала, что он обнял ее за плечи и посадил прямо, прислонив к украшенной орнаментом и позолоченной спинке кровати. Николас так грубо всучил ей бокал с вином, что оно выплеснулось на нее, покрывая холодными мелкими брызгами обнаженные груди и скатываясь на живот. Она чувствовала себя больной, униженной и использованной. Более того, это можно было бы назвать даже не использованием, а злоупотреблением; и он проделал это с холодной и жестокой отстраненностью, чтобы преподать ей урок унижения. Пытаясь сдержать рыдания, Алекса едва не подавилась от вина и горького чувства обиды. Как же она ненавидела и его, и этот грубый, едкий тон, который он обычно придавал своему голосу, когда обращался к ней! И вот он заговорил снова:

— Судя по твоим жалобным рыданиям, можно подумать, что ты была изнасилована. Только не говори мне, что другие твои любовники страдали отсутствием воображения, а потому позволили себе пренебречь изучением всех потаенных уголков этого чудесного и соблазнительного тела. — Он рассмеялся, заметив ее бессознательное движение, которым она поджала под себя ноги, а затем продолжил свои насмешки: — Благопристойность на этой последней стадии? Есть ли что-либо более претенциозное? А может быть, ты, моя сладкая, стыдливая Алекса, разочарована тем, что я не довел свое дело до конца? Мне продолжить?