— Правда? А той ночью в Риме ты была настоящей жрицей любви, Венерой… Признаюсь, любопытно узнать, почему ты пришла ко мне. Или же цель твоя — познать и «осчастливить» как можно больше мужчин? О Боже! — Николас усмехнулся. — Теперь-то я начинаю понимать тебя. Дева-блудница, умная, знающая, которая дразнит и соблазняет, много обещает и, как выясняется, ничего не дает. Таков был твой замысел, когда ты явилась как чудное видение. Так ли это? Теперь я припоминаю, что ты сумела показать, как многому ты научилась со времени нашей последней встречи. Не думал я, что ты все еще изображаешь из себя невинную девственницу. А твой муж, нравилось ли ему видеть тебя с другими мужчинами? Это он научил тебя, как довести партнеров до кульминационного момента и под надуманным предлогом бросить! Убежден, ты обещала им, что вернешься, а сама потешалась, как ловко их одурачила.

— Если ты не желаешь слышать правду, не задавай вопросов. Если же ты не знаешь ничего о моем муже, у тебя нет никакого права так говорить о нем! Он… — с возмущением возразила Алекса.

Она запнулась, Николас схватил ее за обнаженные плечи и с силой повернул так, что она почти упала на него.

— Я счастлив, что не был знаком с твоим мужем, использовавшим тебя в собственных интересах. Но мне все же любопытно, почему, по какому такому странному стечению обстоятельств, совпадению, очутилась ты в тот вечер у меня.

Прищурив глаза, Алекса с обидой взглянула на него. Неясно, какое лекарство он заставил принять ее, но оно освободило ее от страха. Голова ее была ясна, а мысли свободны, будто телесная оболочка отделилась от разума. Она четко произносила каждое слово:

— Ты хочешь знать причину? Однажды ночью я видела, как ты занимался любовью с Мадаленой в зеркальной комнате. И я поняла, что хочу тебя. Ведь это ты, да, именно ты пробудил во мне чувственность, хотя разум мой протестовал. Да, да, ты! Не будь я в тот вечер с тобой на пляже, сэру Джону, быть может, не пришлось бы спасать мою репутацию, объявив, что мы помолвлены с ним. Да… Какое значение это имеет теперь? Я лишилась девственности и потеряла мужа — и все в одну ночь, Николас Дэмерон! А иллюзии и невинность улетучились задолго до этого. — И она улыбнулась так мягко, что, казалось, это была какая-то глубинная, внутренняя улыбка, и так не похоже на нее. — Но что тебе до всего этого? Теперь, когда мы знаем все самое худшее друг о друге и наигрались уже в «вопросы и ответы», есть ли у тебя какие-то иные причины и желания удерживать меня здесь? Или я могу вернуться домой? Меня совершенно не волнуют ни твоя помолвка с Элен, ни бал у твоей Belle-Mere.

«Только не дрожать от страха, надо попробовать осадить этого самодовольного самца! Смотреть только в глаза, ни в коем случае нельзя, чтобы он почувствовал, что я боюсь, иначе я пропала…»

Показалось вдруг, что на нее повеяло самой смертью, когда она заглянула в глубину его зеленых глаз. Словно во сне отвечала она на его объятия, прижимаясь к нему еще сильнее, и вдруг он грубо повалил ее. Казалось, она чувствовала каждое движение его тела и всю его плоть в эти минуты интимной близости. Она засмеялась, так велико было наслаждение.

— Распутница! — прошептал он грубо. — У тебя богатая практика.

Он приподнял ее, и Алекса затаила дыхание — последовало продолжение этого чувственного наслаждения. Лишь на мгновение прервав их поединок чувств и страсти, Алекса откинула прядь золотистых волос, опутавших их с ног до головы. И вновь продолжался их неистовый, безумный акт любви.

— Тебе не нравится это? Ты ошибаешься, я не проститутка. Я не требую платы за то, что доставляет мне удовольствие. И я выбираю сама. Довольна ли ваша светлость? Как вам нравится роль моего жеребца?

— Нравится, пока хороша выездка и вы ублажаете меня, моя госпожа.

Он принял ее вызов и вдруг подумал: а почему бы и нет? До чего же хороша и соблазнительна она была — ее страсть, даже некоторая агрессивность! Гораздо привлекательнее, чем мрачная маска жертвы. В конце концов, разве ждал он от нее чего-то иного? Да ему-то какое дело до того, сколько мужчин ласкали, целовали, соблазняли ее и скольких соблазнила она? Морская нимфа, которую он вытащил сетями на берег, и дрожащая девственница, по его собственной глупости не тронутая им. Все это были надуманные им самим образы и видения, всецело захватившие его воображение. Искусная, опытная шлюха, каждый шаг, каждое движение которой были просчитаны и испытаны, была настоящей женщиной. Именно она, и никто иной. Он был не жертвой обмана, а сознательно обманывал себя сам.

Это было сродни рыцарскому поединку, своеобразное, никем не оцененное состязание любовного мастерства, исступленной страсти. И лишь зеркала комнаты отражали всю пластику и технику их движений, поз.

— Ты видела меня с Мадаленой? Ну и как тебе понравилось все это, маленькая развратница?

— По-моему, это нравилось тебе, — отпарировала Алекса. — Но если честно, сегодня ты меня разочаровал. Не сравнить с тем, что было раньше.

— Зато ты, как и Мадалена, слишком старалась не разочаровать и ублажить меня. Если же ты ждешь чего-то более грандиозного от меня, то постарайся не утомлять меня пустой болтовней, а, наоборот, пробуди во мне желание.

Неожиданно он оттолкнул Алексу от себя, она упала на спину, он сидел сверху и держал ее руку в своей:

— А теперь, любовь моя, позволь мне показать тебе, как я хочу и могу любить тебя. Я покажу тебе «любовь по Доузу». И помалкивай, не то…

Она закусила губу, чтобы он не слышал ее криков, а Николас стянул ее запястья специальными кожаными ремнями, закрепленными предусмотрительным Доузом на столбиках кровати, и закинул ее руки за голову. Его руки скользили по ее телу в какой-то исступленной страсти, лаская, обволакивая ее. Но вдруг Алекса сдвинула ноги: