После трехнедельных переговоров 3 сентября в военной палатке в Кассабиле около Сиракуз на Сицилии была подписана капитуляция. В тот же день Бадольо уверил немецкого посла в Риме, что Италия будет сражаться бок о бок «со своей союзницей Германией до конца»; происшедшее сохранялось в тайне до восьми часов вечера 8 сентября, когда союзники высадились около Салерно. И только тогда о капитуляции было объявлено Германии и всему миру.

О переговорах, положивших конец «Стальному пакту», Муссолини, конечно же, ничего не знал. Глядя на море, такое ровное и неподвижное, что оно напоминало ему альпийское озеро, он мрачно ожидал новостей, с трудом перенося жару этих августовских дней. Вечером 26 августа он, как обычно, сидел на террасе виллы Вебера, когда над его домом пролетел немецкий самолет, причем настолько низко, что Муссолини увидел лицо пилота. Утром пришел офицер карабинеров и сказал, что его переведут в другое место буквально на следующий день. Генерал Бассо, командовавший войсками на Сардинии, сказал, что Маддалена не может быть более безопасным убежищем для содержания там персоны «столь высокого ранга». К острову частенько подходили немецкие подводные лодки, и ожидалось, что попытка по освобождению дуче может быть предпринята в ближайшее время.

Рано утром 28 августа Муссолини забрали с виллы Вебера и сопроводили в гавань, где у причала вот уже несколько дней стоял гидросамолет Красного Креста. В сопровождении лейтенанта Файолы и старшего сержанта Античи он взошел на борт и через полтора часа полета самолет приводнился на озере Браччано. В Винья ди Вале его встретил полицейский инспектор по имени Гуэли, который — с тех пор как Полито получил травму в автокатастрофе — был назначен главным тюремщиком, и какой-то майор карабинеров. Его посадили в машину «скорой помощи», которая быстро направилась в сторону Рима.

Доехав до римской обходной дороги, санитарная машина свернула налево к Фламиниевой дороге и через железный мост над Тибром направилась в сторону Сабинской дороги. У Риети эта дорога круто сворачивает направо и пересекает долину, отделяющую Сабинские горы от Абруццы, и во время подъема по дороге Аквилы на Гран-Сассо д'Италиа сидящий в санитарной машине Муссолини с облегчением понял, что его везут в тот район Италии, который он любит.

«Невозможно забыть резкие очертания этой горы, возвышающейся более чем на 3000 метров в самом центре Италии, — писал он в своей „Storia di un anno“. Люди и атмосфера в Абруцце обладают какой-то не поддающейся определению аурой, покоряющей сердце… В начале сентября многочисленные стада овец, которые весной поднялись сюда из долины и паслись на плато, теперь готовились в обратный путь. Иногда появлялись пастухи на лошадях и вскоре исчезали за гребнем горы, вырисовываясь на горизонте, подобно персонажам из прежних веков».

Извилистая дорога по Гран Сассо в 15 милях над Аквилой упирается в конечную станцию фуникуле pa, поднимающегося еще на 3000 футов до плато, известного под названием Кампо Императоре. Это плато, растянувшееся на 10 миль на высоте 2000 метров над уровнем моря, находится у подножья возвышающегося над ним Монте Корно — самого высокого пика Апеннин. В уединенный отель на этом высоком плато и везли Муссолини.

О том, что в этот отель, известный под названием Альберго-Рифуджио (отель «Приют»), скоро должна прибыть важная персона, здесь стало известно за несколько дней до события.

Приезд туда 28 августа рядового Франческо Греветто, о котором было известно, что он состоял на службе у дуче до его ареста, оставлял мало сомнений относительно того, кто именно должен был прибыть. Поскольку отель все еще был заполнен, для приема Муссолини приготовили гостиницу Виллетта у подножия фуникулера, в которой он мог бы находиться, пока Альберго-Рифуджио освободят от тех, кто его занимал.

Флавия Юрато, управляющая отелем, спустилась по фуникулеру, чтобы руководить подготовкой к приему Муссолини в Ла Виллетта, и находилась на деревенской площади, когда подъехала санитарная машина Красного Креста. «Из нее появился грузный человек, — вспоминала она потом, — на нем был темный костюм, пальто и черная шляпа — Муссолини. В нем уже не осталось ничего от откормленного, самоуверенного диктатора. Он даже тревожно оглядывался вокруг, как бы опасаясь какой-то ловушки, вращая глазами, которые выделялись на его изнуренном лице».

Послышался сигнал воздушной тревоги на дороге из Читтадукале. «Группы солдат в нижних рубашках с криками разбежались в разные стороны, — позже писал сам Муссолини с нескрываемым презрением. — Их примеру последовали и гражданские. А также и офицеры». Правда, некоторые из них обратили внимание, что и сам Муссолини поторопился добраться до безопасной траншеи так же, как и все остальные.

Дни одиночества на Понца и Маддалена и ухудшающееся здоровье истощили жизненные силы как его духа, так и тела. Тем, кто видел его теперь, он казался не только больным, но и побежденным. Его мужество никогда прежде не подвергалось серьезным сомнениям, не сомневались в нем и сейчас, но в этот период жизни он казался почти робким.

В своей комнате на третьем этаже гостиницы Ла Виллетта Муссолини подолгу сидел, безучастно глядя на вершины гор. Ему впервые позволили слушать радио, но он, казалось, не слишком стремился воспользоваться этой привилегией. Охранникам Файоле и Гуэли он даже показался настолько подавленным, что после каждого приема пищи они быстро уносили все ножи и даже вилки со стола, опасаясь, что он может попытаться покончить с собой.

В начале сентября его доставили на станцию фуникулера, чтобы проделать последний этап этого путешествия. Он не хотел ехать, но при этом почти не оказывал никакого сопротивления.