— Не буду я убивать настоящих кенгуру. Я просто хотел поймать вот такого маленького-малюсенького и посадить в карман, чтобы он вырос.

Вот дурак! Тупица.

— Во-первых, у тебя нет в кармане соска, чтобы детеныш пил из него молоко. — Я насильно усадил его на скамью. — Барт, и потом: нам надо поговорить, как мужчина с мужчиной. Что тебя так тревожит, дружище?

— В большом-пребольшом, красивом-прекрасивом доме, высоко-высоко в горах, когда прошел день, наступила ночь, и снег пошел, — начался пожар! Языки пламени взлетали все выше, выше, красные и желтые, а снежные хлопья превратились в розовые… А в том большом-пребольшом доме жила старая-престарая женщина, которая никогда не ходила, никогда не разговаривала, и вот мой папа, мой настоящий папа, который был юрист, побежал спасти ее… Он не смог спасти ее, и он сгорел! Он сгорел, сгорел…

Ненормальный. Сумасшедший. Как жалко его.

— Барт, — начал вкрадчиво увещевать я, — ты же знаешь, что дядя Пол умер совсем не так.

Но к чему говорить ему это? Дядя Пол умер спустя несколько лет после рождения Барта. Спустя сколько? Я могу вспомнить дядю Пола, но не помню годы. Мог бы спросить у мамы, но не хочу снова тревожить ее этим. Я повел Барта к дому.

— Барт, твой настоящий отец умер, когда он сидел на веранде и читал газету. Он не умер при пожаре. У него было больное сердце, и это вызвало тромбоз коронарных сосудов. Вспомни, папа нам все объяснил.

Я видел, как темнеют его глаза, как наливаются упрямой силой, расширяясь, зрачки, и немедленно он затеял драку со мной:

— Я не о том отце говорю! Я говорю о моем настоящем папе! Он был юрист, он был сильным и большим, у него никогда не болело сердце!

— Барт, кто тебе все это наплел?

— Сгорел! — заорал он, вырываясь и протягивая руки, как в дыму, пытаясь найти выход из огня. — Это Джон Эмос мне рассказал! Весь мир был в огне! На Рождество загорелась праздничная елка! Люди бегали, кричали, наступали "а упавших! И тогда этот огромный дом упал и поглотил собой всех, кто там остался! Мой папа умер, умер там!

Ну, все, хватит. Пойду и все расскажу родителям.

— Барт, послушай-ка. Если ты не перестанешь ходить к соседям и слушать всякие идиотские истории, я расскажу обо всем родителям, а они пойдут разговаривать о тебе к соседям.

Он закрыл веки, будто ему надо было разглядеть что-то в своем собственном воображении. Он будто высматривал там еще более достоверные детали. Потом его темные глаза открылись. Взгляд его был бешеным и диким.

— Занимайся своим поганым делом, Джори Маркет, или убирайся!

Он подобрал старую бейсбольную клюшку и внезапно запустил ее мне в голову. Она вышибла бы мне мозги, если бы я не нагнулся.

— Если заикнешься обо мне и бабушке, я убью тебя, пока ты спишь.

Сказал громко и холодно, открыто глядя мне в глаза.

Я почувствовал, что у меня волосы становятся дыбом от страха. Неужели я его боюсь? Нет. Ведь он — мой младший брат. Я продолжал молча взирать на него. А он внезапно сбросил с себя всю браваду и схватился за сердце. Я улыбнулся: я-то знал его секрет. Он всегда таким образом избегал настоящего столкновения.

— Ну, хорошо, Барт. Тогда я сам возьмусь за это дело. Я сам пойду к этим соседям и спрошу у них: почему это старые люди позволяют себе забивать голову мальчишке всяким мусором.

Личина старика мгновенно спала с него. Губы его беспомощно раскрылись. Он с мольбой посмотрел на меня, но я решительно повернулся и пошел, точно зная, что он ничего не предпримет. Бамс! Я упал плашмя от тяжести, вспрыгнувшей мне на спину. Это был Барт. Я хотел было поздравить его с наконец-то быстрой и точной реакцией, но он принялся молотить меня кулаками в лицо.

— Ты теперь не будешь красавчиком, — прошипел он.

Я нанес ответный удар, не посмотрев прежде, что он, оказывается, колотит меня вслепую, с закрытыми глазами, и при этом всхлипывает, как ребенок. И я уже не смог ударить вторично.

— Испугался, да? — Он оттопырил верхнюю губу и зарычал, весьма довольный собой. — Ну, что, узнал, кто здесь хозяин, да? В глаз хочешь, да?

Тут уж я не выдержал и двинул его что было силы. Он упал, и я снова устыдился: ведь он становился сильный, только когда злился.

— Тебя надо проучить хорошенько, Барт Шеффилд, и я этим, пожалуй, займусь. В следующий раз подумай дважды, прежде чем угрожать мне, а то это ты останешься без глаза.

— Ты никакой мне не брат, — всхлипывал Барт. Весь пыл сошел с него. — Ты мне брат только наполовину, а это все равно, что не брат.

Он плакал навзрыд и подвывал. Грязными кулаками он тер глаза, не находя выхода своим эмоциям.

— Ты видишь: та старуха пичкает тебя дурацкими мыслями, а их у тебя и так больше чем достаточно. Она просто настраивает тебя против семьи, и я ей это выскажу.