Она сидела в деревянном кресле-качалке и смотрела на меня. Она сделала жест, приглашающий меня подвинуться поближе. Ее рука была изысканно тонка. Отчего-то у меня было предчувствие, что она угрожает благополучию моих родителей, моему собственному, и больше всего — душевному благополучию Барта.

— Не нужно бояться меня, Джори, — теплым, ласковым голосом сказала она. — Мой дом всегда открыт для тебя так же, как и для Барта. Я всегда буду рада тебя видеть. Давай поболтаем с тобой. Хочешь кусок пирога и чашечку чая?

Обольстить — вот то слово, которое следовало бы добавить для расширения моего словаря, на чем всегда настаивал папа. Он часто говорил: «Мир принадлежит тем, кто умеет красиво и правильно говорить, а удача приходит к тем, кто хорошо пишет».

Она обольстила меня, эта женщина в черном, сидевшая так горделиво в своем кресле и выглядевшая так старо.

— Отчего вы не откроете ставни, не раздвинете занавеси, чтобы впустить сюда свет и воздух? — спросил я.

Нервное движение рук высветило игру драгоценных камней, которыми были унизаны ее пальцы. Рубины, изумруды и бриллианты — все цвета спектра засияли вдруг в комнате. И все эти роскошные украшения совсем не вязались с простым черным нарядом, который она носила, и с вуалью в несколько слоев черного шифона, что была на ее голове. Но голубые глаза ее были теперь открыты, и показались мне мучительно знакомыми.

— Свет режет мне глаза, — объяснила она слабым шепотом.

— Почему?

— Что почему? Почему свет режет мне глаза?

—Да.

Она вздохнула.

— Я долго жила оторванной от мира, замкнутой в маленькой комнатке, но что еще хуже, я была замкнута в себе. Когда ты лицом к лицу сталкиваешься впервые сам с собой, то первое впечатление — это шок. Когда я впервые поглядела на себя в зеркало без свидетелей, я содрогнулась; так же было, когда я впервые заглянула внутрь себя. Поэтому сейчас в моих комнатах много зеркал, но я закрываю свое лицо, чтобы не видеть слишком многое. Я нарочно не пускаю в комнаты свет, чтобы не видеть лица, которое я любила раньше.

— Тогда было бы лучше снять зеркала.

— Как легко все у тебя получается. Но ты еще молод. Молодым все кажется простым и легким. Я не хочу снимать зеркала. Они нужны мне для того, чтобы напоминать о моей вине. И эти закрытые окна, и этот застывший воздух — это все наказание для меня. Если хочешь, Джори, открой ставни, раздвинь шторы, впусти сюда воздух и свет, а я сниму вуаль и открою свое лицо, но ты не найдешь его приятным. Красота моя давно увяла, но это столь малая потеря по сравнению с прочим, что ушло от меня, и за что надо было сражаться самоотверженно.

— Самоотверженно? — спросил я.

Для меня это было слово, не употребляемое обычно в разговорах; слово, которое в книгах было равнозначно храбрости.

— Да, Джори, надо было самоотверженно защищать то, что принадлежало мне. Я была для них всем, но я же их и погубила. Я полагала, что поступаю правильно, а совершила преступление. Я каждый день убеждала себя, что поступаю правильно. Я не обращала внимания на просьбы и мольбы; я полагала, что делаю для них все, потому что у них все было. Они перестали мне верить, они перестали любить меня, и это оказалось самым страшным наказанием. Это страшнее любой боли. Теперь я ненавижу себя за слабость, нерешительность, трусость в те минуты жизни, когда надо было стоять на своем и сражаться за них. Надо было забыть о себе и думать только о них, о моих детях. Единственное мое извинение в том, что я была тогда молода, а молодые всегда эгоистичны, даже когда речь идет о собственных детях. Я тогда думала, что мои интересы выше, чем их. Думала, их время еще придет, а мое — уже нет. Я ощущала, что это мой последний шанс стать счастливой. И что надо схватиться за него, пока старость не украла мою красоту… а мой любимый был моложе меня. Я не могла рассказать ему о них. О них? О ком это она?

— О ком? — слабо переспросил я.

— О моих детях, Джори. О моих четверых детях от первого мужа, за которого я вышла, когда мне было только восемнадцать. Я вышла замуж против воли отца, но по любви. Я думала, что никогда не смогу найти мужчину, столь же привлекательного для меня… и все же я его нашла.

Мне не хотелось слушать всю эту историю. Но она упрашивала меня остаться. Я присел на один из прекрасных дорогих стульев.

— И вот, — продолжала она, — я пошла на поводу у своих страхов, позволила своей любви ослепить себя, игнорировала их интересы, и теперь — теперь я плачу по ночам.

Что я мог ей сказать? Я не понимал, о чем она говорит. Я подумал, что она сошла с ума, и не удивительно, что Барт тоже. Она пристально посмотрела на меня.

— Ты исключительно красивый мальчик. Но, думаю, тебе это известно.

Я кивнул. Мне было известно. Всю жизнь мне говорили о моем шарме, моей воспитанности, моих талантах. Но я четко знал, что главное — это талант, а не внешность. По моему мнению, внешность без таланта бесполезна. Я уже знал, что красота с возрастом блекнет, но все же я преклонялся перед красотой.

Поглядев на обстановку, можно было понять, что эта женщина ценит красоту так же, как и я, и все же…

— Как жаль, что она сидит здесь во мраке и отказывает себе во всех радостях жизни, — проговорил я еле слышно, но она услышала и тоже чуть слышно произнесла:

— Чтобы больше наказать себя.

Я не ответил, а она продолжала свою историю о несчастной богатой девушке, которая совершила ошибку, влюбившись в своего дядю, сводного брата ее отца — он был всего тремя годами старше. Поэтому отец оставил ее без наследства. Почему она выбрала меня, чтобы рассказать все это? Что общего имеет ее прошлое с Бартом? Ведь ради него я пришел сюда.