— Не смей! — взвизгнул он, и ярость снова обуяла его. — Или я не знаю что сделаю… Я сделаю! Я клянусь, что я что-то натворю! Ты пожалеешь, если пойдешь туда!

Я усмехнулся:

— Это ты меня заставишь пожалеть или еще кто-то?

— Я знаю, что тебе там надо, — сказал он угрюмо, снова становясь ребенком. — Ты хочешь отнять у меня моего громадного пса. Но он не полюбит тебя ни за что! Ты хочешь, чтобы моя бабушка увидела тебя и полюбила больше, чем меня. Но у тебя не получится! Ты хочешь все у меня отнять, но я тебе не отдам, не отдам!

Мне стало его жаль. Но так оставить я это не мог.

— Иди, пожалуйся маме, она пожалеет! — презрительно бросил я и ушел.

Он кричал у меня за спиной о том, что я еще пожалею, что он что-то натворит…

— Ты еще заплачешь сам, Джори! Ты заплачешь так, как не плакал никогда в жизни!

Солнце ярко сияло в этот день, деревья отбрасывали на дорогу тень, и вскоре я забыл о Барте, о его угрозах. Солнце начинало печь мне голову. Позади послышалось шлепание маленьких лапок. Я присел, ожидая увидеть на повороте Кловера и принять его в объятия. Он всегда встречал меня так восторженно, бросаясь мне на шею и облизывая мне лицо, с тех пор, как мне исполнилось три года, и Кловер стал моим.

Три года… Я вспомнил, как мы жили тогда с мамой в горах Блю Ридж Виргинии, в маленьком коттедже, примостившемся на склоне. Я помнил темноглазого человека, очень высокого, который подарил мне не только Кловера, но еще и кота, которого мы назвали Калико, и попугая по имени Ваттеркап. Кот убежал и не вернулся. А Ваттеркап умер, когда мне было семь лет.

— Будешь моим сыном? — вспомнил я слова этого человека, которого звали… звали… Барт? Барт Уинслоу? Боже мой… только сейчас я начал осознавать что-то, что до сих пор выпадало из моего сознания. Или… мой брат Барт — сын этого человека, а не дяди Пола? Отчего бы иначе мама назвала своего сына именем человека, который не был ей мужем?

— Иди домой, Кловер, — сказал я, и он понял. — Тебе уже одиннадцать лет, и не годится тебе гулять по солнцепеку. Иди домой, ляг в тенек и жди меня, о'кей?

Помахивая хвостом, он послушно удалился, оглядываясь на меня. Как только я повернусь, он снова последует за мной. Поэтому я терпеливо ждал, пока он не скроется из виду. Тогда я продолжил путь к огромному особняку, что был по соседству. Из головы у меня не выходило мое открытие… и все события прошлого крутились, как в калейдоскопе. Я вспомнил балет на Рождество, рождественский вечер и человека, который подарил мне мой первый электрический поезд. Но я отчего-то оборвал цепь воспоминаний, желая сохранить образ матери священным, свою любовь к дяде Полу нерушимой, а уважение к Крису — непоколебленным. Нельзя позволять себе вспоминать лишнее.

Любовь и любимые люди приходят и уходят, говорил я себе. Балет — это тоже жизнь, только экзальтированная, с преувеличенными страстями. И смело, как бы сделал мой папа, я подошел к железной ограде и проговорил в телефонное устройство, что хочу быть принятым. Железные ворота тихо распахнулись, как двери каземата, чтобы пропустить меня внутрь. Я почти бегом преодолел извилистую тропинку к дому и позвонил, а потом постучал медным молотком в двойные двери.

Я нетерпеливо ждал, пока мне открывал сгорбленный старик дворецкий. Тем временем позади меня закрылись железные ворота. Я почувствовал себя так, будто попал в ловушку. Я чувствовал себя бедным скитающимся принцем, который не знал волшебного слова. Только Барт знал его. И, совсем как Барт, я придумывал волшебные ситуации, только из своей сферы, из балета.

Смущение и сожаление внезапно охватили меня. Нет, этот дом не похож был на замок злой колдуньи, который мне предстояло завоевать. Это просто был старый дом старой женщины, которая, видимо, нуждалась в Барте так же сильно, как и он в ней. Но, конечно, она не может быть его бабушкой, это он все придумал. Та бабушка, я знал, находится в сумасшедшем доме где-то далеко в Виргинии. Туда ее поместили за какое-то ужасное преступление.

Здесь все было тихо; вся обстановка подавляла и делала меня как-то старше. У нас в доме всегда была музыка, шум с кухни, лай Кловера, крики Синди, шумные игры Барта и возня Эммы. Но в этом доме не слышно было ни шороха. Я нервно вытер ноги, уже жалея о своем намерении встретиться с хозяйкой. Тут я заметил тень фигуры за занавешенным окном. Я вздрогнул и хотел было бежать, как дверь открылась и в нее выглянул дворецкий:

— Можете войти, — негостеприимно проговорил он, меряя меня взглядом водянистых глаз, — но не задерживайтесь слишком долго. Леди стара и быстро устает.

Я спросил, как ее зовут, потому что уже устал называть ее про себя «старой женщиной» или «женщиной в черном». Мне не ответили. Дворецкий был мне неприятен всем: своей походкой, шарканьем, стуком эбонитовой трости по паркету и розовой блестящей лысиной. Тонкие белые усы его свисали двумя шнурами на сжатые губы. Несмотря на то, что казался он слаб и стар, в нем было что-то зловещее.

Он подтолкнул меня вперед, но я все еще не решался. Тогда он насмешливо улыбнулся, показав свои слишком большие и слишком желтые зубы. Я смело расправил плечи и вошел; надеясь, что сейчас я все улажу, и мы снова заживем так же счастливо, как жили до сих пор, когда они сюда еще не приехали, и этот дом был в нашем распоряжении.

Я не осознавал своих дурных предчувствий. Я полагал, что это просто любопытство.

Комната, куда я вошел, снова поразила меня, хотя затрудняюсь сказать, чем. Может быть оттого, что шторы были наглухо закрыты в такой чудесный солнечный день. Или оттого, что еще и ставни снаружи тоже были закрыты, пропуская лишь узкие солнечные лучи. И то, и другое создавало в зале неожиданный холодок. В нашей местности сильной жары не бывает никогда. Близость океана создает прохладу, а вечерами даже летом необходимо одевать свитер. Но в этом доме было просто-таки холодно.