— Если не сюда, — просила она, — то разреши ему постоять за окном, чтобы я могла полюбоваться на него, я не могу больше выносить нашей разлуки.

— Кристофер уже свыкся с тем, что ты уехала. К чему расстраивать его? Если бы ты любила его, Алисия, ты ничего не стала бы менять.

— Оставить все как есть? Я его мать. Сердце мое разрывается. Неделя здесь протекает словно год!

По утрам она жаловалась на тошноту. Вечерами она оплакивала маленького Кристофера. Она очень уставала, и все чаще я заставала ее лежащей на кровати в одежде и глядящей в потолок. Ее розовые щеки побледнели, и она стала отказываться от пищи, которую я ей приносила, а лицо ее принимало суровое выражение. Через 2 месяца после начала заточения в этой комнате у нее появились темные крути под глазами.

На голове у нее была шаль. Когда бы я ни вошла к ней, она не расставалась с нею. Наконец, я спросила почему.

— Я не могу смотреть на себя такую в зеркало, — отвечала она.

— Почему бы тебе просто не задернуть зеркало? — посоветовала я, хотя знала, что у каждой женщины есть тщеславие, а у женщин, подобных Алисии, его хоть отбавляй.

Несмотря на то, что она перестала пользоваться косметикой, и волосы ее были коротко подстрижены, я знала наверняка, что каждый вечер она садится перед зеркалом, воображая, что находится в спальне и вот-вот к ней постучится Гарланд, а, может быть, она решала, что будет делать с волосами, когда они снова отрастут, и она окажется на свободе.

Наконец, она приняла мое предложение и закрыла зеркало простыней. Разрушение ее красоты было лишь одной из сторон горькой реальности, которой она старалась избегать. Однако, стоило мне войти с подносом и увидеть здесь простыню, как я сделала вид, что ничего не заметила.

Она посмотрела на меня со своей кровати глазами, полными гнева и тоски. На ней уже не было шали; это было уже не обязательно, так как зеркало было занавешено.

— Я уже подумала, что ты забыла принести мне обед, — принялась она обвинять меня.

Снова в речи ее появилась резкость. В бешенстве она делала ударение на согласных, а все фразы произносила с падающей интонацией, почти по-мужски.

— Обед? Вот твой завтрак, Алисия, — поправила я ее. Что-то осознав, она вдруг испугалась и удивилась.

— Только завтрак. — Она посмотрела на маленькие часы, отделанные слоновой костью, которые стояли на шкафу. — Завтрак? — переспросила она.

Она медленно села на кровати и посмотрела на меня испуганными голубыми глазами. Она наверняка считала меня тюремщиком. Чего бы она теперь не захотела, ей приходилось спрашивать моего разрешения. Ее жизнь больше ей не принадлежала.

— А как мой Кристофер? Он скучает по мне? Он спрашивал обо мне? — требовала она немедленного ответа.

— Иногда, — говорила я. — Мальчики стараются отвлечь его от этих мыслей.

Она кивала, пытаясь воссоздать в памяти его образ.

Я тоже представила себе его, златокудрого Кристофера, на лице которого вновь появилась счастливая улыбка после первых нескольких месяцев грусти и разлуки с матерью. В его глазах вновь заговорила радость, когда вечером перед сном я читала ему его любимую сказку. Я уже потихоньку стала считать его своим сыном. Вместе с моими мальчиками он играл в детской. Мал и Джоэл обожали его. Он словно был воплощением всей лучеезарной красоты матери в ее самые счастливые дни. Но та солнечная радость не была соблазнительной, как у матери, она была ясной и открытой, страстной и невинной. Он любил меня гораздо нежнее моих со-бственных детей. Иногда я опасалась этого, потому что в жилах Мала и Джоэля текла кровь Малькольма. Каждое утро он подбегал ко мне с криком:

— Я хочу тысячу поцелуев и тысячу объятий!

Вот и вчера, когда я укладывала его спать, он посмотрел на меня ясными голубыми глазами и спросил: «Можно я буду иногда называть тебя мамочкой?» Разумеется, я ничего не рассказала Алисии об этом. Вместо этого я старалась обращать ее внимание на саму себя.

— Сегодня ты одета неряшливо, Алисия. Тебе следует тщательнее следить за собой, — упрекала я ее.

Она резко поворачивалась ко мне, говоря сквозь зубы:

— Это потому, что все дни я провожу в этой… этой уборной.

— Это больше, чем уборная.

— Солнечный свет поступает сюда из небольших окон здесь и наверху. Вчера я грелась в лучах солнца, пока оно не ушло, но потом я осталась в тени. Я чувствую себя словно цветок, который истосковался по солнцу, цветок, который чахнет в уборной. Вскоре я засохну и умру, и ты заложишь меня между страницами книги, — добавила она голосом, в котором смешивались гнев и жалость к самой себе.

— Тебе осталось пробыть здесь совсем недолго. Не надо без толку нагонять на себя тоску, — добавила я безразличным голосом.

Это еще больше разозлило ее.

— Можно мне выйти погулять ненадолго? Ты сможешь на время увести мальчиков из дома и…

— Не забывай о слугах, Алисия. Что я им объясню, если они увидят тебя здесь? Что я скажу им в ответ на вопрос, откуда ты появилась? Кто ты? Где ты была, и почему ты вернулась? А что я скажу мальчикам, если они узнают об этом? То, о чем ты просишь, невозможно, просто невозможно. — Она кивнула. — Мне жаль, конечно, но я надеюсь, ты все понимаешь?

Она посмотрела на меня критически, а затем кивнула.