Рабы и низкие люди отворачиваются от богов потому, что они духовно слепы в своем тварном, ничтожном существовании, а Леонх не поклонялся богам потому, что он сам своей жизнью показывал всем божественную истину — как может человек из такого же мяса и костей жить по высшим законам всего сущего.

— А в этом ли, как жил Леонх, высшая истина богов? — очень серьезно спросил Амути.

— Да, в этом! — твердо сказал Магрубет.

Вместо ответа Амути только развел руками с ладонями, обращенными к небу, как бы взывая к Богу, который один лишь знал, каков он сам и какова его высшая истина.

Раздался короткий мелодичный звук. Шесть ударов насчитал Магрубет [29] . Это капитан Исахар на корме бил деревянным молотком по бронзовому диску потому, что сияющий глаз Ра глядел в это время на Хапи прямо сверху.

Тень от паруса стала совсем маленькой. Амути дал знак. Капитан велел начинать полуденную трапезу, не приставая к берегу.

Люди черпали свежую воду прямо из реки и запивали ею свою походную еду.

Магрубет глядел на египтян с каким-то новым чувством. Вот он сейчас в самом центре Египта, на середине этой могучей реки-бога встретил середину суток. Великие истины Египта, мира, вечности только что коснулись его. «Кто знает, может быть, я сейчас пережил самую середину вечности и пошла ее вторая половина?» — осенила вдруг Магрубета удивительная мысль. Следом явилось предчувствие, что теперь с этой мыслью не удастся расстаться.

Вскоре после полудня парус бессильно обвис. Капитан велел убрать его, так как знал по опыту, что к вечеру ветер потянет в обратном направлении. Настало время гребцов. Послышались мерные барабанные удары, определяющие одновременный взмах всех весел. Удары следовали не часто — мощное течение Хапи здесь было мало заметно, но несло корабль достаточно быстро, чтоб не торопить гребцов. Впереди лежал еще большой путь.

Под эти удары, пока Амути ходил разговаривать с капитаном, Магрубет крепко уснул.

Странным был сон. Душа его то отлетала от тела, то снова возвращалась в него. То он видел корабль со своего места, лежа на тюках с товарами, глядя на гребцов, равномерно сгибающих и распрямляющих спины, то взлетал в небо и видел себя с высоты, неподвижно лежащим возле мачты, едва различимым на крохотном корабле, с маленькими, как ресницы, веслами, с людьми меньше муравьев. С высоты далеко видны были окрестности по обоим берегам Хапи.

Вот справа Магрубет вдруг заметил белую точку на фоне голубого неба, которая быстро летела к реке. Она подлетала ближе и становилась все больше. Вот он уже различил что-то знакомое. С радостным трепетом душа спустилась к телу, и белая тень, ставшая человеческой фигурой, также опустилась на корабль. Это был он, Леонх. Его белые волосы, белые одежды, почти белые, светло-голубые глаза. Он восстал напротив, всего в нескольких шагах от Магрубета. Больше никто не мог видеть его потому, что вот он стоял на палубе в своей обычной позе, подпершись левой рукой, и сквозь него были видны гребцы, ни на что не обращающие внимания, а все по-прежнему склоняющиеся и распрямляющиеся.

— Ты меня вспоминал, ты говорил обо мне, — беззвучно, даже не шевеля губами, сказал одними глазами Леонх, — вот я и явился к тебе.

— Мне трудно, — также беззвучно ответил, словно вздохнул, Магрубет.

Тебе кажется. Это просто сомнения овладели тобой. Иди спокойно дальше, — сказал Леонх и улыбнулся.

При этом глаза его начали излучать необычайный голубой свет, и такой же свет засиял кольцом вокруг его головы.

Он сложил руки на груди, медленно-медленно то ли кивнул головой, то ли опустил ее и стал быстро уменьшаться в размерах, улетая к правому берегу Хапи и еще дальше в сторону родного Палистана.

Магрубет лежал в оцепенении. Сон покинул его, но тело еще долго оставалось недвижно. Наконец он облегченно потянулся, громко зевнул и сел, свесив ноги. «Хорошо, что голова была в тени, пока спал», — подумал он. Протерев глаза, он увидел, что к нему приближается Амути.

Во время вечерней трапезы снова завязалась беседа. Амути все расспрашивал Магрубета о его жизни, о прошлом, о том, кто его учил читать, о хеттских жрецах, об обычаях, похоронах, свадьбах.

Магрубет рассказывал по возможности кратко, так как ему самому хотелось задавать вопросы и слушать в ответ рассуждения мудрого египтянина.

Уже давно светило ушло за левый берег Хапи, снизошла вечерняя прохлада, а они все не могли наговориться.

— Впервые я вижу, что не теряю зря времени в беседе, — в порыве откровенности сказал Магрубет. — Впрочем, — тут же добавил он, — в Египте очень многое я переживаю впервые.

— Прекрасно то, что ты говоришь! — лицо Амути просияло. — Не так, как гиксосы, должны приходить в Египет люди из ваших стран, но для того, чтобы учиться у нас. Я знаю, что к нам приезжают юноши издалека, из-за моря, чтобы воспринимать божественную науку Египта. Это чистые сердцем, как дети, странники из народа эллинов. В менефрских храмах я встречал одного из них по имени Орфеос [30] . С верховными жрецами он беседовал, как равный с равными, но с глубокой почтительностью. Мне он прямо сказал, что понесет своему народу всю мудрость, которую он накопил в Египте, вместе с любовью к нему. Не знаю, как будет, но, глядя на того прекрасного златокудрого и голубоглазого юношу, я верил ему. Вот и твои, любезный спутник, пожелания о том, чтоб пилистимские аристократы посылали своих детей учиться в Египет, очень меня обрадовали. Это — высокоценные мысли. Если другие народы поклоняются божествам, которых они у нас восприняли, это значит, что они содержат в своем духе любовь к Египту. Пусть их боги носят у них свои имена, а вовсе не те, что приняты в Египте, всё равно, они вместе с богами возьмут для себя и понятие о мудром устройстве жизни.

Я не знаю, как живет народ эллинов, — отвечал Магрубет, — я даже плохо знаю страну своих древних предков хеттов, но я вижу, что Палистан с его скопищем народов — это совсем не то, что монолитный Египет. Нам, палистанцам, не подходит многое, что есть в Египте. Египет — это женщина, которая больше всего должна беречь то, что у нее постоянно. Палистан же — мужчина, которому в разном и очень во многом еще предстоит себя утвердить. Это значит — многое еще нужно опробовать.

Легко стать женщиной: достаточно лишь подождать пока вырастут груди, а если при этом хороша, то тем больше преимущества на будущее. Но трудно стать мужчиной. Кем бы ты ни был, если ты молод, ты сопляк. Стать мужчиной, добиться посвящения нелегко. Молодость мужчине не дает преимуществ. Те, кто старше, будут долго сталкивать молодого вниз и не признавать его заслуг. Только к зрелости, когда его сверстница, уже многие годы признанная госпожа, давно выполняет свое жизненное предназначение, он наконец, получает звание «муж».