Мы без большой крови взяли Египет и стали править им. Египтяне презрительно прозвали нас «цари пастухов» — гиксосы [37] . С тех пор мы так и привыкли зваться.

Пока мы устраивали власть в стране, потомки исароиловы устраивали свои дела под нашей рукой. Особенно процветал и успел крупно нажиться Иосиф. Ему покровительствовал еще Апопи, а затем сам Хиан Великий. Но Иосифа не любили в народе за поборы и притеснения. Долгое время жизнь его была небезопасной. Поэтому старый Яков, прозванный у них Иса Роил, сам предпочитая жить в Пилистиме, ездил в Египет довольно редко. В основном все посылал к Иосифу его братьев, своих сыновей. Потом жизнь наладилась, старик Яков умер, сыновья все перебрались к брату Иосифу, и племя исароилово расплодилось здесь в Египте.

Но, как только Камее два раза подряд разбил мои войска, это племя забеспокоилось раньше всех, где им лучше жить. Из прекрасного Египта уезжать обратно в Пилистим не очень-то хотелось! И тогда оказалось, что у этого народца свои собственные интересы, что с нами, гиксосами, им стало жить вместе невыгодно. А когда настало время Яхмоса, и он начал теснить меня и отвоевывать у меня один город за другим, это племя хабири [38] все за малым исключением переползло к нему. Они думали, что Яхмос обрадуется им как перебежчикам и примет их с распростертыми объятиями, но они крепко просчитались. Яхмос невзлюбил их. Он жестоко притесняет их, как рабов, и считает их, не без основания, врагами египтян. Теперь вот они и вкушают все плоды горькой жизни перебежчиков. Такова вся история.

Фараон умолк, потому что как раз в трапезную вошел главный виночерпий. Из ма-

лого круга знатных вельмож он один мог в любое время входить к фараону, когда тот завтракал. Приблизившись с почтительными поклонами, он стал нашептывать на ухо своему повелителю что-то срочное и, наверное, важное. Фараон молча слушал его, не повернув головы и опустив вниз глаза. Лишь под конец искоса взглянул на него, словно выпустил две стрелы.

— Тебе лично за срочность, наверное, перепало кое-что?

Главный виночерпий как-то осел в поклоне, очень искренне зарделся и, вынув из-за пазухи, выложил на край стола знакомый Магрубету мешочек с серебрениками.

— Иди! — не глядя на виночерпия, бросил фараон и тут же перехватил напряженный взгляд Магрубета на этот мешочек.

Едва лишь вельможа скрылся за дверью, Магрубет спросил фараона, стараясь поскорее вернуться к прерванной беседе:

— Скажи, выходит, что старик Яков умер уже давным-давно, но я сам видел его живым в Палистане всего три луны назад. Как это получается?

— Это их хитрая легенда, — досадливо махнул рукой фараон. — Я тоже раньше верил в нее. Меня уверяли, что старик Яков временами с целью омоложения ходит подолгу на четвереньках среди овец в овечьей шкуре, после чего заново становится бодрым и сильным. Может кому-нибудь такой способ и помогает омолодиться, но что касается старика Якова, то он умирает уже трижды. Просто дело в том, что на эту должность Иса Роила у них назначается в очередной раз какой-нибудь их главный старейшина. Он управляет ими, но сам живет в Пилистиме. Там ему удобнее по старинной привычке держать связь с Вавилоном, с пустыней, с Хеттеей и с Египтом. — Фараон, задумавшись, помолчал немного, а затем продолжал вдобавок каким-то своим мыслям: — Ни египтянки, ни наши гиксосские женщины не шли к ним в жены… Помню, еще десять лет назад, когда хабири жили здесь у меня в Аварисе, все они, что ни взять, были черными, как негры, от давнего своего обычая смешиваться с черными рабынями.

— Скажи мне, — вежливо попросил Ма-грубет, — а что же делать теперь этим хабире-ям? Вот, например, у нас в Палистане сейчас вовсю идет смешение разных народов — и черных, и белых. Мне, правда, кажется, что это плохо, но у нас уже стали привыкать к этому. А что делать, я не знаю. Или убивать половину населения, или прогонять прочь со своих мест?

— Вот и плохо, что ты не знаешь. Я-то знаю, что лучше всего прогнать всех инородцев, но не смешиваться с ними. Это говорю тебе я, царь гиксосов. Трагедия моего народа останется навеки в памяти людей всего мира, а я сам для назидания оставлю свои мысли в папирусных свитках. Я уже давно пишу для потомков свое завещание, чтобы они знали, как плохо кончаются все попытки насильно вживаться в тело чужого народа. Вот нас, гиксосов, египетский народ изгоняет потому, что Египет снова набрал силу и в нем заговорила его великая мудрость. Сила Египта в веках состоит в том, что он отъединен от других стран. Находиться в смешении с другим народом — это значит взаимно ослаблять друг друга. Пусть даже рядом, пусть в тесноте, но каждый народ должен жить в своих пределах. Ничего хорошего не бывает от сближения и слияния чужеродных частей в одно население. Дети при этом, как правило, не бывают хорошими. Даже собак египтяне стараются держать в определенной породе и не скрещивать одних с другими при большом различии. А государство, теперь-то я хорошо знаю, по-настоящему крепким может быть только тогда, когда оно едино, когда принадлежит одному народу. Вот сам посуди, — фараон доверительно широко открыл свои серые глаза, обращаясь к Магрубету, — многие, происходящие еще из той нашей пилистимской знати, безусловно, обрели здесь в Египте большую силу и богатства, но это опять-таки за счет истощения массы египетских тружеников и потерь собственного простого люда, который в большинстве уже перестал быть гиксом, но и египтянами за своего не признается.

Кто выиграл от всего этого смешения? Только немногочисленные аристократы. А что скажу я, монарх? Для меня все — дети. Старшие — знать вельможная, младшие — простой люд. Аристократы также не успеют забрать с собою все богатства, когда придется бежать из Египта. Так что и у вас в Пилистиме хорошего ждать нечего. Слишком много народов туда сбежалось. Это ведь какой соблазн для постороннего завоевателя! Вечно там у вас будут и войны, и раздоры. Однако хватит! —прервал разговор Хиан. — Эту мудрость люди, наверное, еще очень долго будут безуспешно постигать, а мы давай-ка перейдем с тобой в другое место. Там я приму человека, который очень просится поговорить со мной… Что, узнал, наверное, свои деньги? Заранее пустил их в ход для безопасности? — фараон с усмешкой взял со стола мешочек и бросил его через стол Магрубету. — Возьми назад! Пригодятся, когда поедешь к Яхмосу.

Хиан встал, за ним быстро поднялся Маг-рубет, весь красный от досады, что мешочек никак сразу не влезал в карман.

Ему очень жаль было, что завтрак кончился. Что-то не удовлетворило его. О чем-то еще хотелось ему спросить фараона. Не каждый день можно разговаривать один на один с правителями великих держав. «Какую-то свою правду он знает лучше, чем кто-либо другой, — думал Магрубет, глядя в спину Хиана. — Но все-таки он рассуждает, как властелин обреченного на изгнание народа. Какую правду о целом народе, приговоренном к изгнанию, может знать один человек? Сколько еще раз в грядущей вечности пришедший народ будет прогнан и сколько еще раз эта правда будет безответно взывать к себе?»