— Успокойся, падрон, на меня никто не имеет подозрений, хотя в тот день, когда ты схватился с Дамасским Львом, многие видели как я вооружился пистолетом, чтобы убить твоего противника в случае, если бы он тебя только оцарапал своим оружием. Счастье его, что был ранен он, а не ты.

— А как его здоровье?

— Ну, у этого турка, должно быть, очень крепкая шкура, падрон. Он почти уже совсем оправился от раны, которую ты ему нанес, и дня через три ему снова можно будет сесть на коня… Но у меня есть для вас другая новость, синьора, она, наверное, очень удивит вас.

— Какая же именно?

— Капитан Лащинский тоже поправляется.

— Лащинский? — в один голос вскричал капитан Темпеста и его лейтенант.

— Да, синьоры.

— Да разве он не был убит Мулей-Эль-Каделем?

— Нет, это только так казалось. У польских медведей очень крепкие кости.

— И Мулей-Эль-Кадель знал, что поляк только ранен и не добил его? Или он уж не мог этого сделать?

— Знал, мог, но не добил, потому что поляк отрекся от креста и принял веру пророка, — объяснил Эль-Кадур.

— Это негодяй и изменник! — с негодованием вскричал Перпиньяно. — Пошел в ряды врагов своих братьев по религии и оружию!

— Да, как только он встанет на ноги, его сделают капитаном турецкой армии, — подтвердил Эль-Кадур. — Один из пашей уже обещал ему это.

Капитан Темпеста тихо проговорил, как бы про себя:

— Этот человек должен смертельно ненавидеть меня. Хотя я и не сделал ему никакого зла, но он…

— Что же вы не договариваете, капитан Темпеста? — спросил Перпиньяно, видя, что тот вдруг замялся.

Вместо того, чтоб ответить своему лейтенанту, капитан Темпеста вдруг спросил араба:

— А других, более отрадных новостей у тебя разве нет?

— Нет, падрон, — уныло отвечал Эль-Кадур. — Не было никакой возможности добиться, где держат в плену синьора Ле-Гюсьера. Мне очень совестно, что я дал тебе слово и не сдержал его. Но видит Аллах, как я старался! Потому так долго и пропадал: не хотелось ни с чем вернуться…

— Я верю тебе, Эль-Кадур… Но удивляюсь, как это никто не мог дать тебе никаких сведений насчет местопребывания виконта. Не может же быть, чтобы это не было известно кому-нибудь в стане?… О, Боже мой, должно быть, его убили, потому и молчат! — с глубоким вздохом проговорил капитан Темпеста.

— Нет, падрон, что он жив — это я узнал наверное, — успокоил его араб. — Мне думается, что его содержат в какой-нибудь из береговых крепостей и уговаривают принять мусульманство. Если бы они его убили, то слух об этом должен был бы дойти сюда и помимо меня, потому что тогда весь их стан говорил бы об этом.

— Но почему же там никто ничего не говорит о месте его пребывания? Что за необходимость так тщательно скрывать это?

— Не знаю, падрон. Этого я сам не могу понять.

— Хорошо, буду спокойно ожидать от тебя дальнейших сведений, — с внезапной решимостью сказал капитан Темпеста. — Но слушайте, что это?

Ночная тишина вдруг прервалась страшным шумом, который несся из турецкого стана. Зазвучали трубы, затрещали барабаны, послышались многочисленные залпы ружейных выстрелов, и поднялся невообразимый гул возбужденных многотысячных голосов. В то же время весь лагерь, точно по волшебству, осветился красным светом бесчисленных смоляных факелов, со всех сторон стремившихся к центру, где раскидывался громадный пышный шатер великого визиря.

Капитан Темпеста, Эль-Кадур и Перпиньяно быстро взошли на парапет бастиона, между тем как крепостные часовые затрубили тревогу, после чего стены мгновенно стали покрываться толпами воинов, выбегавших с оружием в руках из казематов, где они до этого времени спокойно спали.

— Должно быть, готовятся к решительному приступу, — заметил капитан Темпеста.

— Нет, падрон, — спокойным голосом возразил араб. — Это вспыхнуло возмущение, подготавливавшееся уже с утра.

— Вот как! Против кого же?

— Против великого визиря.

— По какому же поводу? — спросил Перпиньяно.

— Его хотят заставить приняться как следует за осаду крепости. Уж целая неделя, как войско ничего не делает, вот оно и выражает свое неудовольствие.

— А не слыхал ты, почему было такое бездействие, удивлявшее и нас всех? Уж не замешалась ли здесь у великого визиря любовь? В этих случаях пылкие турки часто совсем теряют голову.

— Да и не только турки, заметил многозначительно араб. — Вы угадали, синьор: действительно, любовь убаюкала воинственное сердце великого визиря.

— К кому же это? — полюбопытствовал даже сдержанный капитан Темпеста.

— К одной молоденькой христианке с этого острова, падрон, — отвечал Эль-Кадур. — Ради нее он и прекратил на столько времени военные действия против вас.

— Наверно, эта девушка или женщина очень хороша, — спросил лейтенант.

— Да, писаная красавица. Эта девушка дочь одного из здешних синьоров, недавно убитого при взятии Никосии. Она попала в плен в один, кажется, день с синьором Ле-Гюсьером. Я бы не желал теперь быть на ее месте, потому что все войско требует ее смерти, видя в ней препятствие к продолжению военных действий.