— И ты думаешь, великий визирь уступит требованию своих воинов? — спросил капитан Темпеста.

— Думаю, что ему ничего больше не остается делать, падрон.

— Бедная девушка! — тоном сострадания произнес капитан Темпеста. — Неужели ее убьют?

— Наверное, — сказал араб. — А после этого вы должны ожидать самого ожесточенного нападения на крепость. Войску надоела эта долгая осада, оно теперь нахлынет на Фамагусту, как взбаламученное море во время бури, и все уничтожит на своем пути.

— Мы готовы принять господ турок, как они заслуживают, — гордо сказал капитан Темпеста. — Наши шпаги и кирасы еще крепки, а сердца не знают боязни.

Араб грустно покачал головой и глухо проговорил:

— Их слишком много, падрон.

— Ну, что ж такое! Зато мы за стенами крепости, и они во всяком случае не нападут на нас врасплох.

— Об этом уж позабочусь я: сумею вовремя вас предупредить… Прикажешь мне вернуться туда, падрон?

Капитан Темпеста не ответил, очевидно, не расслышав этого вопроса. Облокотившись на парапет, он вслушивался в страшный рев турецкого войска и беспокойным взором следил за движениями факелов, точно производивших дикую пляску перед шатром великого визиря. Временами можно было различить отдельные крики, выделявшиеся из бури голосов, вроде, например, следующих:

— Смерть этой негодной рабыне!.. Мы требуем ее головы!… Уничтожить колдунью, опутавшую великого визиря!… Выдать ее нам!

Трубы, бубны и треск ружейных выстрелов не в силах были покрыть рева многотысячных орд. Казалось, мусульманский лагерь весь находился во власти неисчислимых легионов диких зверей, нахлынувших из африканских и азиатских пустынь.

— Так мне вернуться туда, падрон? — снова спросил араб. Капитан Темпеста вздрогнул, точно пробудившись ото сна, и поспешил ответить: — Да, да, ступай, мой добрый Эль-Кадур. Уходи, пока еще нет опасности, и не забудь, что я не успокоюсь до тех пор, пока ты не принесешь мне добрых вестей. Главное — узнай, где находится синьор Ле-Гюсьер. В нем все мое счастье.

По лицу араба пробежало облако невыразимой грусти, но он, как всегда, овладел своими чувствами и покорно сказал:

— Сделаю все, что только буду в силах, падрон, лишь бы на твоих устах зацвела улыбка счастья и глаза твои были ясны по-прежнему.

Капитан Темпеста сделал своему лейтенанту знак остаться на месте, а сам отошел с арабом в угол бастиона и сказал:

— Эль-Кадур, правда, что капитан Лащинский остался жив?

— Да, падрон, он не только жив, но скоро выздоровеет и надеется…

— Наблюдай за ним, пожалуйста.

— Хорошо. Но почему ты так интересуешься этим проходимцем, падрона? — осведомился араб, и в голосе его послышалась тревога.

— Я чувствую в нем своего смертельного врага.

— Да? За что же бы ему быть твоим врагом?

— Он догадался, что я не то, за что выдаю себя.

— Ага! значит, и он… любит тебя? — глухим голосом проговорил Эль-Кадур, трясясь от гнева.

— Раньше, может быть, и любил, но теперь он возненавидел меня за то, что не ему, а мне удалось победить Дамасского Льва.

— Синьор Ле-Гюсьер может любить тебя, падрона, но этот поляк… О, как я ненавижу его! — дрожащим голосом прошептал араб, яростно сжимая кулаки.

На некрасивом и грубом лице Эль-Кадура выражался такой гнев, что молодая девушка невольно отступила от араба назад, видя, какая страшная буря происходит в душе этого полудикаря.

Не беспокойся, мой верный друг, — мягко сказала она ему, — моим мужем будет или Ле-Гюсьер или никто не сделается им. Только он один достоин моей любви.

Араб приложил руки к сердцу, точно желая унять его тревожное биение, понурил голову и закрыл лицо краем плаща.

— Прощай, падрона! — тихо проговорил он немного спустя. — Я буду наблюдать за этим человеком, в котором и сам чую врага твоего счастья. Я стану следить за ним, как следит лев за лакомой для него добычей. Когда прикажешь, твой верный раб убьет его.

С этими словами Эль-Кадур вскочил на край стены и быстро стал спускаться вниз. Через несколько минут он скрылся в темноте.

Молодая герцогиня долго еще простояла на парапете, с беспокойством следя за исчезавшей во мраке тенью своего преданного слуги.

— Как должно страдать его бедное сердце! — прошептала она про себя. — Несчастный Эль-Кадур! Для тебя, пожалуй, было бы лучше, если бы ты остался у своего прежнего господина, несмотря на всю его жестокость.

Между тем Перпиньяно наблюдал за тем, что происходит в турецком стане.

— Как будто там успокаиваются, — вслух рассуждал он сам с собой. — Должно быть, бедную христианку уже убили. Эти звери на все способны, когда придут в ярость. Они никого не щадят: ни женщин, ни детей, даже собственных.