— Мне повезло. Муж не давал мне оторваться от реальности. Постоянно старался спустить на землю.

«Даже слишком старался», — подумала она. Крейг так и не сообразил, что она нуждалась в его похвале больше, чем в критике.

— Ну а меня некому было осадить. Я забыл, что хвалят не художника, а его работы. Стал шататься по вечеринкам, вместо того чтобы сидеть в мастерской, много пил, пристрастился к кокаину, полюбил веселых девочек и вольный секс.

— Только секс никогда не бывает вольным, верно? Обязательно найдется особа, которая захочет вас захомутать.

— Тут вы правы, особенно когда ты женат на женщине, которую любишь. О, я старался оправдать себя, потому что только она была моей истинной любовью, а все остальные — ничего не значащими постельными забавами. Оправдывал потому, что она тяжело переносила беременность и доктор велел оставить ее в покое, пока не родится ребенок.

В голосе звучало такое презрение к себе, что Лили поежилась. Этот человек судил себя намного строже, чем других.

— Жена, разумеется, обо всем узнала и ушла от меня. Неделю спустя се отвезли в больницу. Ребенок родился мертвым.

— О, Лайам…

Но он только скривил губы и отвернулся, явно не желая ее сочувствия.

— У этой истории все же счастливый конец. Она вышла замуж за издателя журнала и родила ему трех здоровых, прекрасных детишек. Что же до меня… я получил жестокий урок и понял, что в жизни действительно важно, а что нет.

— И с тех пор живете в строгом уединении?

— Ну, не совсем, — улыбнулся он. — У меня есть друзья, Лили. Настоящие.

— Люди, которых вы знаете сто лет, — предположила она. — Новые знакомые не считаются.

— Думаю, с годами все труднее приобретать друзей. Разве не так?

— Вы правы.

Она хотела спросить, почему он все-таки пригласил ее, но внезапно ее осенило:

— Мне кажется или вы что-то намеренно не захотели показать мне?

Лайам уселся удобнее и раздраженно поморщился:

— Вам не терпится увидеть мою мастерскую.

— Понятно, что вы не каждому открываете ее двери, но…

— Там никто не бывает, кроме натурщиц.

— Это вполне естественно, — вкрадчиво сказала Лили. — И все же я была бы благодарна, если бы вы позволили взглянуть одним глазком.

Лайам усмехнулся:

— Насколько благодарны?

— О чем вы?

— Настолько, чтобы позировать мне?

— А вы продолжаете стоять на своем?

— Характер, ничего не попишешь.

Будь они в пансионе или у речки на лугу, она смогла бы отказаться, но здесь… Таинственное место, где Дженнер создавал свои шедевры, было совсем рядом, только руку протяни.

— Понять не могу, почему вам захотелось рисовать толстую сорокапятилетнюю отставную актрису, но если только на этих условиях я увижу вашу мастерскую, значит, так тому и быть. Я буду вам позировать.

— Прекрасно. Идите за мной.

Он поднялся, шагнул к каменным ступенькам, ведущим на мостик, и оглянулся.

— Вы не толстая. И вам больше сорока пяти.

— Не правда!

— Вам подтягивали веки, но никакой пластический хирург не может стереть усталость в глазах. Вам около пятидесяти.

— Сорок семь.

Он взглянул на нее с самого верха и покачал головой:

— Я теряю терпение.

— Ваше обычное состояние, — огрызнулась Лили.

Он нервно передернул плечами:

— Так вы хотите увидеть мастерскую или нет?

— Ничего не поделаешь, хочу.

Лили, нахмурившись, взбежала по лестнице, последовала за ним по узкому сооружению без перил и с опаской посмотрела вниз:

— Господи, все равно что по канату идти!

— Привыкнете, — коротко заверил он, очевидно, полагая, что заманит ее сюда еще раз.

— Я согласилась позировать вам сегодня, но ни днем больше.

— Вы действуете мне на нервы, — процедил Дженнер и, дойдя до конца мостика, ступил в тень каменной арки и обернулся.

Внезапное желание охватило Лили. В этот момент художник удивительно напоминал невозмутимого древнего воина, стоящего в традиционной позе — с широко расставленными ногами и скрещенными на груди руками.

Лили одарила его надменным взглядом кинодивы.

— Напомните мне еще раз, почему я вдруг захотела ее увидеть.

— Потому что я гений. Только попросите, — я готов поделиться своим талантом.

— Заткнитесь — и прочь с дороги!..

Неожиданно Лайам весело рассмеялся, и они пошли в студию, Мастерская словно висела в воздухе над озером и деревьями, паря в собственной крохотной вселенной. Из пяти стен три были причудливо изогнуты. Солнечный свет пробивался сквозь северную стену, сделанную из огромного стеклянного листа. Потолочные световые люки имели заслонки, чтобы варьировать освещение в зависимости от времени дня. Цветные пятна на грубых неоштукатуренных стенах, мебель и пол из известняка превращали мастерскую в произведение современного искусства. Лили охватило то же ощущение благоговейного восторга, что и в музее Гетти.