Фрэнк понял, что кнопку запуска нажмет она.

– Я знаю вашу историю, Фрэнк. Пришлось выслушать от моего отца. Все, что знает он, должно быть известно и мне, я во всем должна быть похожа на него. Мне жаль, что я чувствую себя чужой в вашей жизни. Ощущение не из приятных, поверьте.

Фрэнку вспомнилась, как говорят в народе: мужчина – охотник, женщина – дичь. У них с Еленой роли определенно поменялись. Эта женщина, сама того не подозревая, была настоящей охотницей, возможно, потому, что прежде всегда бывала жертвой.

– Единственное, что я могу предложить вам взамен, это мою собственную историю. Не вижу другого оправдания тому, что сижу рядом с вами и ставлю уйму вопросов, на которые вам, конечно же, трудно найти ответ.

Фрэнк слушал Елену и медленно ехал в потоке машин, спускавшихся из Рокбрюна к Ментону. Вокруг текла обычная, нормальная жизнь, проезжавшие мимо люди радовались теплому вечеру и ярким огням побережья, скорее всего искали вокруг каких-нибудь легкомысленных удовольствий…

Нет ни сокровищ, ни островов, ни географических карт, только иллюзия, пока длится жизнь. И порой иллюзия обрывается при звуке двух простых слов: «Я убиваю…»

Сам того не заметив, Фрэнк выключил радио, словно опасаясь, что с минуты на минуту прозвучит неестественный голос и вернет его к трезвой реальности. Негромкая музыка, звучавшая фоном, умолкла.

– Дело не в том, знаете ли вы мою историю или нет. Дело в том, что у меня была своя. Надеюсь, ваша не похожа на мою.

– Думаете, если бы моя история намного отличалась от вашей, я сидела бы сейчас здесь?

Голос Елены вдруг сделался нежным – голосом женщины, желавшей мира.

– Какой была ваша жена?

Фрэнк удивился непринужденности, с какой она задала этот вопрос. И той легкости, с какой он ответил.

– Мне трудно сказать, какой она была. Как и в каждом из нас, в ней были два человека. Я мог бы сказать, какой она виделась мне, но сейчас это ни к чему.

Фрэнк замолчал, и Елена какое-то время разделяла его молчание.

– Как ее звали?

– Гарриет.

Казалось, она восприняла это имя, как давно знакомое.

– Гарриет… Хотя я никогда не видела ее, мне кажется, знаю о ней главное. Вы спросите, откуда такое чувство…

Он промолчал. Она с горечью продолжала:

– Никто лучше слабой женщины не поймет другую такую же слабую женщину.

Елена взглянула в окно. Ее путешествие так или иначе завершалось.

– Моя сестра Эриджейн оказалась сильнее меня. Она все поняла и сбежала от нашего отца с его безумием. А может, она не настолько интересовала его, чтобы он запер ее в одной тюрьме со мной. Я не могла убежать…

– Из-за сына?

Елена закрыла лицо руками. Ее голос звучал из-за ладоней приглушенно, словно из камеры пыток:

– Это не мой сын.

– Не ваш сын?

– Нет, это мой брат.

– Ваш брат? Но вы же сказали…

Елена подняла лицо. Такую боль способен выносить лишь тот, кто уже умер.

– Я сказала вам, что Стюарт мой сын, и это правда. Но он еще и мой брат…

У Фрэнка перехватило дыхание, и пока до него доходил смысл сказанного, Елена разрыдалась. Ее голос прогремел в тесноте машины так громко, словно на свободу вырвался наконец долго сдерживавшийся отчаянный крик.

– Будь ты проклят, Натан Паркер. Гореть тебе в аду не одну вечность, а тысячи!

Фрэнк приметил место для парковки по ту сторону дороги, возле какой-то стройки. Повернул туда и выключил мотор, не погасив фары.

Он повернулся к Елене. И самым естественным образом, какой только может быть на свете, она обрела защиту у него на груди, уткнувшись ему в пиджак мокрыми от слез щеками, и облегченно вздохнула, когда он погладил ее волосы, столько раз скрывавшие лицо, что сгорало от стыда при воспоминании о позорных ночах.

Фрэнку показалось, будто они нескончаемо долго сидели так, обнявшись.

В сознании мешались тысячи картин, судеб, реальность соединялась с вымыслом, настоящее с прошлым, подлинное с ложным, краски с мраком, ароматы цветов с запахом земли и резкой вонью разложения.

Он представил Елену в доме родителей и Натана Паркера, тянущегося к дочери, и слезы Гарриет, и кинжал, занесенный над привязанным к стулу Йосидой, и сверкание лезвия, вставленного в ноздрю ему, Фрэнку, и голубые глаза десятилетнего мальчика, живущего среди хищных зверей, не ведая того.

В его сознании ненависть обернулась ослепительным светом, превратившимся в безмолвный вопль, столь громкий, что он способен был взорвать любые зеркала, в которых отражалась человеческая злоба, любые стены, за которыми скрывалась подлость, любые запертые двери, в которые тщетно стучали кулаки тех, кто безнадежно просил выпустить их, ища помощи в собственном отчаянии.