— Просто стать самой собой. Прежней, — ответил Хеллер.

— Нет-нет, — снова сказала графиня Крэк, тряся головой. — Я поверила ложным обвинениям. Я поверила газетам. Я поверила этим шлюхам, но не поверила своему дорогому Джеттеро! — Она снова опустилась на колени. — Я вела себя ужасно! — Крэк взглянула Хеллеру в лицо. — Боже мой! Я тебя поранила бутылкой с лосьоном!

Хеллер дотронулся до лица и посмотрел на пальцы. Потом ощупал порезы.

— Ах вот ты о чем, — сказал он. — Это я сам порезался. Ерунда.

Она мягко прикоснулась к его груди.

— Ты ничего не сломал? Ребра целы? О, дорогой, — простонала она. — Я ушибла тебя журналом!

— Журналом? — переспросил Хеллер. — Ах, этим. Не стоит об этом и говорить.

Крэк тревожно ощупала его голову и плечи. Потом посмотрела вниз и взвизгнула:

— Твои руки! Они порезаны!

Она повернула его руки ладонями вверх и уставилась на изодранные перчатки, покрытые крошечными пятнышками крови.

— Пустяки, — сказал Хеллер. — Это я занозил, когда взбирался по металлическому тросу.

— О! — снова застонала графиня Крэк. — Ты щадишь меня и хочешь убедить, что не я причина этих жутких ран. Но это я виновата! — И она неожиданно прижала его голову к своей груди. — Я сделала больно своему любимому Джеттеро! Меня нужно наказать! — Она вдруг оттолкнула Хеллера и тревожно посмотрела на него: — Твои раны очень сильно болят? — Затем она покачала головой. — Ты все равно не скажешь. Я буду очень осторожна. Ты можешь встать?

— Конечно, могу, — ответил Хеллер, подымаясь на ноги.

— Вот, обопрись на меня, я доведу тебя до кровати. — Графиня заставила его опуститься на кровать. — Посиди здесь, — обеспокоенно произнесла она. — Я принесу воды и мыла, и мы снимем эти залитые кровью перчатки.

Графиня Крэк убежала и вернулась с тазиком воды. Потом опустила в него руки Хеллера и осторожно стянула перчатки. Слезы капали в воду.

— Я сделала больно своему дорогому Джеттеро, а он был совершенно не виноват!

— Послушай! — заговорил Хеллер. — Все уже позади.

Крэк взглянула на него:

— Нет. Пройдет еще сто пятьдесят лет, и каждый

раз, когда ты посмотришь на меня, какая-то часть тебя будет повторять: она не поверила мне и ударила меня, из-за нее я стал инвалидом.

— Ну нет, — заявил Хеллер. — Я этого не скажу.

— Скажешь. Что гораздо хуже, я сама так скажу! — Графиня Крэк поднялась и заходила взад и вперед, заламывая руки. — Мне нужно что-то сделать! Я должна искупить свою вину. Я не смогу жить, если не сделаю этого! — Потом она снова застонала: — Я покинула тебя, когда была больше всего тебе нужна! — Графиня остановилась и с умоляющим видом опустилась перед ним на колени. — Скажи, что ты простил меня!

— Я простил тебя, — сказал Хеллер.

Она снова встала.

— Нет. Этого недостаточно. Я не могу позволить тебе простить меня. Это слишком ужасно! — Она выпрямилась и твердо произнесла: — У меня нет права расстраивать тебя, когда ты так болен. Тебе сейчас не нужна эмоционально неуравновешенная женщина. Поэтому хватит хныкать. Будем действовать.

Графиня Крэк снова опустилась на колени и стянула перчатки до конца. После чего сполоснула руки Хеллера в тазике и сняла с него костюм для подводного плавания. Потом, следуя его указаниям, вытащила из сумки фонарь и направила на его лицо, очевидно, чтобы вернуть ему естественный цвет.

Затем принесла аптечку фирмы «Занко» и заботливо наложила повязки на его так называемые раны.

Потом она подошла к телефону у кровати и сделала заказ. Когда его принесли, она заставила Хеллера лечь в постель, буквально уложила, поставила ему на колени поднос с супом и крекерами и стала сама кормить его.

Закончив с этим, графиня еще раз убедилась, что ему удобно лежать на подушках.

— Ты можешь говорить? — спросила она.

— Послушай, — сказал Хеллер. — У меня ничего не болит. Я в полном порядке.

— Перестань, — возразила она. — Я должна отвечать за то, что сделала, а сделала я ужасную вещь. Не пытайся успокоить меня. Просто расскажи, как все произошло, и ничего не пропусти.

И он рассказал ей все об исках и газетах, о морском «скифе» и береговой охране, и все, все, все, не забыв и о том, что выписан ордер на его арест.

Она поблагодарила его и откинулась на подушку.

— Это женщины, — сказала она. — Это они виноваты. И все из-за того, что мой Джеттеро так красив и добр. А я оказалась ревнивой дурой. Да, это женщины.