«Скади» – корабль представительского класса, он оборудован для дипломатических миссий, причем предполагается, что эта миссия может проходить на его борту. Потому тут есть несколько таких вот королевских барочных спален: фигурные, конструктивно бесполезные карнизы, крашенные в бронзовый цвет, несколько уровней освещения, из которых Мари выбрала самый малый, и даже ванна вместо стандартного ионного душа. И главная роскошь космической эпохи – большое пустое пространство, еще увеличенное зеркальными панелями. Плотный, сгущенный темнотой воздух. Много, много места в твоем полном распоряжении.

Выйдя из ванной, где вода и пар изгнали из каждой клеточки ее тела стылую память об Авалоне, Мари насладилась прикосновением сорочки из нетканого хлопка, длинной, облекшей тело до самых ступней. Пройти босиком по ковру – какая дивная, забытая роскошь. Забраться в постель с видеокнигой и забыть о ней, предоставив героям метаться и страдать на ее страницах без всякого внимания и сочувствия.

Все снова на своих местах. Это отрадно. Мари потянулась, перекатившись с боку на бок, бездумная и бессмысленная улыбка покинула ее лицо.

Это был самый тяжелый и совершенно бессмысленный разговор, и хуже всего, что Рубен слышал его от слова до слова, стоя за ее плечом, а отец не снизошел, чтобы отослать клона прочь и поговорить с дочерью наедине. Клон – это вещь.

– А разве ты не этого хотел? – Мари говорила самым своим капризным тоном. – О чем ты думал, когда подписывал тот шебианский договор? Ну что ж, теперь это моя игрушка. Изготовлена для меня под заказ, не так ли?

– Игрушка более не актуальна, – ответил дочери Люссак. – Держа это при себе, ты провоцируешь скандал.

– Биохимия и у него и у меня прежняя. Да, конечно, теперь это не «Брюс Эстергази». Ну и что? Что значит имя? Роза пахнет розой… Я возвращаюсь на Зиглинду, если ты настаиваешь, но он едет со мной. Спасибо, папа, я знаю, ты хотел, чтобы он мне понравился.

Как он не видит? Как можно быть настолько слепым?!

– Есть прекрасный и логичный выход, – сказал отец. – Вы служите катализаторами определенных гормональных процессов друг в друге только находясь на достаточно близком расстоянии. Противоположные концы галактики – и нет никакой зависимости. Вы свободны и можете любить по велению души, а не по прихоти умелого генетика-ремесленника.

Мари пожала плечами.

– А что такое душа?

– То, чего по определению нет у клона.

– Если это соображение не играло роли семь лет назад, зачем бы ему всплывать теперь? Или ты считаешь, я не унаследовала цинизм?

Высшие семьи галактики то и дело сотрясаемы скандалами: там отпрыск растратил деньги старших партнеров, тут наследница перетрясла перед жадными до сенсаций репортерами все семейное белье, а младший брат попался на наркотиках, продал конкурентам тайны семейного бизнеса, а после подался к Ванессе Оук Кэмпбэлл. Бесчисленные мезальянсы тоже были, словно дети бились об заклад, кто эффективнее втопчет в грязь родительское имя. До сих пор Гилберту Люссаку не в чем было упрекнуть дочь. Слишком правильная, точно поверхность омута в лунную ночь. Это не к добру.

– Цинизм бьет рикошетом. Гормональные процессы обратимы в том смысле, что если выработка гормона зависит от функции гена, то на сам ген вполне возможно воздействовать химически, уже на живом теле. Укол или таблетка – и вы станете друг для дружки сильнейшими аллергенами. Таким образом, вашу так называемую «любовь» ничего не стоит превратить в ненависть. И последнее слово я сейчас произношу без кавычек.

– Значит, у тебя есть прекрасный шанс определиться, кого ты любишь: свою дочь или меня. В первом случае тебе вполне хватит «куклы», которая на Далиле.

Вот и поговорили папа с дочкой.

Это клон, она не сможет выйти за него замуж. Если она станет с ним жить открыто – что уж там, если она вообще станет с ним жить! – она вообще лишится возможности нормально, правильно выйти замуж. На политических надеждах, связанных с ее браком – а это было такое долговременное вложение сил, средств, и души, да! – придется ставить крест. Это моральный крах, это фиаско в собственной семье. Это конец игре на большой сцене. Она обиделась! Кто бы мог подумать?!

Мари Люссак протянула руку, чтобы взять с прикроватного столика миниатюрный комм в кожухе из слоновой кости, но уронила ее на постель во внезапном приступе бессилия и бесцелия? Зрачки расширились в темноте, а взгляд устремился, словно прикованный, к хрустальной чаше на столе. Кубок, наполненный кристаллами, в которых переливался свет: для постороннего просто декоративная безделушка, авалонский сувенир, более чем уместный в варварской роскоши президентских покоев. Ничто. И все на свете. Очевидно, сила, а может быть – и власть. Кто-то находит достоинство в том, чтоб отказаться от силы и власти, но если откажешься ты – кто-то подберет. Он может быть хуже, чем ты, а ты ведь не обманываешься насчет благости мира, в котором справедливости, как известно, нет. Но есть – красота, достоинство, мужество. И добро. И даже, может быть, Бог.