– Мам, о чем это он говорит? – спросила Лина. Мадлен посмотрела на дочь – и увидела шестилетнюю девочку, с косичками, со следами слез на розовых щечках. На мгновение собственное горе отступило, уменьшилось: Мадлен подумала о дочери, о том, как девочка воспримет страшное известие, как все это скажется на ее дальнейшей жизни. Она собиралась с духом, чтобы объяснить Лине различие между комой и состоянием, которое называется прекращением деятельности головного мозга. Чтобы Лина смогла понять: несмотря на то, что машины продолжают поддерживать жизнедеятельность в организме Фрэнсиса, практически он уже мертв, душа его отлетела. Когда мозг перестает работать, это конец...

Однако нужные слова не приходили, в голове Мадлен была какая-то странная пустота.

Боль и отчаяние заполонили ее, не давали сосредоточиться. Мадлен медленно подошла к дочери и обняла ее за плечи.

– Доктор говорит, что Фрэнсис умер, детка.

Лина вздрогнула, отстранилась от нее и уставилась в окно. Затем медленно подошла к ближайшему креслу и упала в него, спрятав лицо в ладонях.

Слезы застлали глаза Мадлен. Ей хотелось расплакаться, как это сделала Лина, облегчить горе слезами, но ей это почему-то не удавалось. Мадлен посмотрела на доктора Нусбаума.

– Можно нам увидеть его?

– Разумеется, – мягко сказал он. – Пойдемте, я провожу вас.

Холл больницы был до странности тихим и почти безлюдным. Изредка медсестры неслышными шагами проходили мимо и исчезали за дверями. Во всех палатах, вдоль которых они шли, было темно, окошки задернуты шторками. У белых стен коридора стояли стулья, рядом на столиках лежали журналы.

Лина росла в больнице. Еще совсем маленькой она играла в таких же коридорах, ее развлекали медсестры, читая ей детские книжки. Лина всегда знала: больница – это место, где работает мать. И для нее она была привычна, почти как родной дом.

Сегодня Лина первый раз в жизни взглянула на больницу другими глазами. Тут в отдельных палатах лежали умирающие или уже умершие люди. В этих стенах из них под надзором машин медленно уходила жизнь.

Лине хотелось взять мать за руку, прижаться к ней, но руки были тяжелыми и безвольно висели вдоль тела. Через пелену слез она почти ничего не видела.

Наконец доктор Нусбаум остановился у двери палаты. Она была закрыта. Рядом было проделано окошко для наблюдения за происходящим внутри. Постель была загорожена желтой ширмой, скрывая Фрэнсиса от посторонних взглядов.

Доктор Нусбаум повернулся к ним.

– Он сейчас выглядит... – Доктор взглянул на Лину, затем продолжил, обращаясь к одной лишь Мадлен: – С левой стороны повреждения очень значительные. Его перевязали, но...

Лина тотчас же вспомнила улыбку Фрэнсиса, от которой по всему лицу, на щеках и вокруг глаз собирались мелкие морщинки.

Она глубоко вздохнула.

– Благодарю вас, доктор Нусбаум, – сдержанно произнесла Мадлен. – После того как мы увидим его, я хотела бы еще раз переговорить с вами.

Лина в ужасе смотрела на мать, не понимая, как та может оставаться такой невозмутимой, как может говорить таким спокойным деловым тоном.

Доктор Нусбаум кивнул, соглашаясь, и оставил их одних.

– Я не пойму, мам, – сказала Лина, изо всех сил стараясь сдержать слезы. – Если он в состоянии комы... Ведь люди выходят из таких состояний, разве не так? И может, если нам удастся поговорить с ним...

Мадлен с трудом сглотнула.

– Он не в коме, детка. Мозг Фрэнсиса перестал работать, вот в чем дело. Только машины поддерживают жизнь его внутренних органов. Но того Фрэнсиса, который был, больше нет.

– Но тот человек в Теннесси... Он ведь ожил... Мадлен печально покачала головой.

– Там было совсем другое, малыш.

Лина была бы рада ничего не понимать, однако все поняла. Не зря она была дочерью врача, ей было хорошо известно, что это значит, когда умирает мозг. При коме мозг еще продолжает функционировать, и потому надежда сохраняется. Но как только он умирает, надежда умирает вместе с ним. Фрэнсис мертв, и с этим теперь ничего не поделать. Ее милого, дорогого Фрэнсиса больше не вернуть.

Лина долгое время стояла в каком-то забытьи, не слыша ничего, кроме тиканья висящих над головой больших часов. Мать и дочь стояли рядом, стараясь не глядеть друг другу в глаза. Никто не произнес ни слова.

– Мне нужно увидеть его, – сказала наконец Мадлен. Лина отвернулась к окошку и дотронулась рукой до оконного переплета. Странно, но ей представилось, что она касается Фрэнсиса, хотя под пальцами была гладкая холодная поверхность.

За желтой тканью ширмы угадывалось лежащее на кровати тело. Рядом находился какой-то черный цилиндр. Лина постаралась представить себе, как она сейчас войдет в палату, зайдет за ширму, увидит лежащего Фрэнсиса, его бледное лицо, ввалившиеся щеки, его глаза – Господи, его голубые глаза...