Наконец Константин Дмитриевич, оставив очередной пакет с фруктами, которыми Турецкий угощал нянечек и медсестричек, строивших ему глазки, торопливо удалился, что для него было нехарактерно, но, возможно, срочные дела одолели, потому что он как-то странно посматривал на часы, будто волновался за кого-то. Александр Борисович, чуточку переждав, пока не затихли в коридоре тяжелые Костины шаги, воровато достал из-под матраса трубку сотового телефона. Он был тайно пронесен к нему Поремским через заставы врачей, но, главным образом, мимо Ирины Генриховны, героически боровшейся против любых связей мужа с «широкой общественностью». Включил, набрал код и позвонил Володе.

— Завтра ко мне со всеми материалами, — громким свистящим шепотом сказал он в трубку. Выключил телефон и спрятал обратно: под кровать к нему лазать Ирка еще, слава богу, не сообразила, а так в палате обыск учиняла, и не раз. А уж с каким подозрением на коляску посматривала — вообще слов нет! Но у Турецкого был настолько индифферентный вид, что она тут же успокаивалась.

Александр Борисович громко хмыкнул, вложив в это восклицание всю скопившуюся иронию мыслящего человека, и добавил уже себе самому:

— Хватит страдать, блин! Пора возвращаться… чтоб показать им кузькину мать…

Его нашли. Старый скульптор Иван Федосеевич Трубников обосновался в маленькой деревеньке, в пяти верстах от Касимова. Следы его обнаружились, как ни покажется странным, в Касимовском краеведческом музее, где старательная сотрудница с трудолюбием пчелки собирала по всему миру любые упоминания о знатных касимовцах. Трубников, отмеченный в свое время многими премиями, званиями и боевыми наградами, естественно, оказался в их числе. И как только в горотделе милиции, куда позвонили из Москвы, вспомнили о краеведах, можно сказать, уже через два часа в хате Ивана Фе-досеевича сидел оперуполномоченный с предписанием немедленно доставить Трубникова в Генеральную прокуратуру, в Москву, где его ждали для дачи показаний по уголовному делу о терроризме в качестве свидетеля.

Оперативность — это, конечно, хорошо, никто отрицать не станет, но как было касимовцам доставлять в столицу совсем старого человека, к тому же, как говорится, обезножившего, да еще с таким напутствием? Не подумали.

Впрочем, Трубников, несмотря на весьма преклонный возраст, скудостью ума и старческой забывчивостью не отличался и понять разницу между понятиями «обвиняемый» и «свидетель» мог. И знал, что любой свидетель, ввиду чрезвычайных обстоятельств, связанных с его здоровьем, бежать по первому свистку не обязан, а может дать показания, оставаясь в собственной постели. Это он и объяснил непонимающему ретивому оперуполномоченному, который готов был уже применить личную физическую силу, то есть вынести старика из хаты на руках и посадить в машину. Но так как опер и сам толком ничего не знал, ему пришлось связаться с собственным начальством, а то стало названивать в Рязань, в областное ГУВД, где уже более важные начальники обратились в Москву, в министерство, которое, после некоторой растерянности, связало их с Генеральной прокуратурой.

Старший следователь по особо важным делам Владимир Дмитриевич Поремский, к которому переадресовал Меркулов рязанцев, выслушав сообщение о состоянии здоровья Трубникова, немедленно попросил оставить старика в покое. Ему всего и нужно-то задать три вопроса и записать его ответы, которые затем передать немедленно в Москву по факсу. И Володя продиктовал свои вопросы, удивляясь бесцеремонности местных правоохранителей.

Вопросы были такие:

1. Что известно Трубникову о покупателе его мастерской в Измайлове?

2. На каких условиях совершалась продажа помещения и как совершалась сделка?

3. Как выглядел покупатель? Желательно — подробно.

В Рязани подумали, что ради таких вопросов действительно нет веских причин тащить немощного старика в Москву, да еще, видимо, за свой счет — держи карман, чтоб Генеральная прокуратура вдруг расщедрилась!

Ответы, поступившие в Москву вечером того же дня, оказались более пространными, чем ожидал Поремский. Похоже, дед обрадовался случаю вспомнить свою молодость, когда он был полон творческих и физических сил и обладал завидной известностью.

Вот в те годы — это было в самом конце пятидесятых годов — он, уже удостоенный звания заслуженного деятеля искусств, подсобрав гонорары, решил покончить с бесконечными арендами помещений из нежилого фонда — предназначенных к сносу ветхих бараков, разоренных церковных строений — и обзавестись собственной мастерской. Место для строительства, учитывая важные ходатайства со стороны Министерства культуры РСФСР и Академии художеств, ему выделили на пустыре, оказавшемся обычной свалкой мусора, на окраине Измайловского парка, неподалеку от станции метро «Первомайская».

Как известно, в те годы во всей стране существовала острая проблема со строительными материалами. Можно было, конечно, достать «левые» материалы, но эта деятельность могла стать чреватой нежелательными последствиями. И Трубников, внимая советам опытных строителей, решил и этот вопрос…

В середине пятидесятых годов прошлого века, и особенно в начале шестидесятых, «сталинский» классицизм начал медленно, но неуклонно отступать перед хрущевским примитивизмом, воплощенным в лабутенковских пятиэтажках — гениальной задумке архитектора, которую, ввиду отсутствия в те годы, да и позже тоже, необходимой домостроительной базы, превратили в то, чем она и стала, — в «хрущобы».