Мой отец был человеком очень скованным, не умевшим сказать ничего смешного. Но он был замечательным, благодарным слушателем. Не успел я закончить фразу, как он расхохотался. Так зашелся в смехе, что даже закашлялся.

– Сядьте лучше, пока не свалились. – Я чуть было, чуть было, не закончил: «Отец».

Он сел, а я подвинул ему свой стакан с водой. Он сделал один глоток и покачал головой.

– Ну, вы меня и рассмешили. Меня зовут Том Маккейб.

Он протянул руку, и я представился:

– Билл Клинтон.

– Рад с вами познакомиться, Билл. Но мне все время хочется назвать вас Фрэнни. Так зовут моего сына.

Я кивнул, улыбаясь, отхлебнул кофе и чуть не поперхнулся.

– Простите, но ничем вам не могу помочь. Я – Билл, жену мою зовут Хилари, а нашу дочь – Челси.

Он выпил воды.

– Конечно. Но сходство все же потрясающее. Позвольте полюбопытствовать, чем вы занимаетесь?

Я вперил взгляд в стойку, я загадочно кивнул и, выдержав паузу, сказал:

– Политикой.

– Правда?

Это произвело на него впечатление. Мой отец интересовался политикой. Он часто читал матери вслух статьи из «Нью-Йорк тайме» о всяких пакостях, творящихся в Вашингтоне. И всякий раз у него находился к ним собственный комментарий.

– Это поистине удивительно. – Он усмехнулся и крепко потер лицо обеими ладонями. – Моему сыну повезет, если он не сядет в тюрьму. Фрэнни – тот еще типчик.

У меня от его слов сжалось сердце. Почему? В тюрьму-то я попал, но только в роли начальника. Я знал, что добился в жизни кой-каких успехов, и Том Маккейб, видя это, очень мной гордился. Я вроде как стал добропорядочным гражданином, а он всегда мечтал об этом. Так почему же его слова меня задели за живое? Да очень просто: сколько бы тебе ни было лет, твои отношения с родителями – это что-то вроде выгуливания собаки на втяжном поводке. Чем ты старше, тем больше выбираешь поводок. Проходят годы, ты уходишь так далеко, что даже забываешь о поводке. Но, вполне предсказуемо, ты выбираешь всю длину поводка, или они по какой-то причине начинают наматывать его назад, и вот ты уже опять под боком у них – снова провинился, снова ищешь их одобрения. Ты можешь быть каким угодно сильным и независимым, но мать и отец всегда имеют над тобой власть.

– Может, вы слишком строги со своим ребенком, Том. – Я не мог себя заставить встретиться с ним взглядом.

– Знай вы моего Фрэнни, вы бы так не сказали.

– Может, я в его годы сам был таким, так что знаю, что говорю.

– Билл…

– Ваш заказ. – Элис с грохотом поставила передо мной тарелку.– Еще чего-нибудь?

Бледные желтки резко контрастировали с темно-коричневым, как древесная кора, беконом. Кулинарный шедевр а-ля Скрэппи.

Я улыбнулся ей. Она не ответила на улыбку.

– Что-то не так?

– Да. Я еще заказывал картофельные оладьи.

– Не, не заказывали. Тут вмешался мой отец.

– Заказывал-заказывал. Я сам слышал.

Элис нахмурилась и уперла руку в бок, без слов говоря: «Что, хочешь устроить скандал?» Мне вспомнилось, что, когда я был помоложе, мы, мальчишки, исходя от похоти при виде Элис, называли ее «сучка сисястая». Но было это в те далекие времена, когда мир еще не сделался политкорректным. Но я вспомнил про Элис и еще кое-что – куда как более важное.

Махнув рукой на картошку, я сказал:

– Бог с ним. Я от нее толстею. А вопрос вам задать можно?

Ее рука не убралась с бедра.

– Это смотря о чем.

– Вы знаете сына этого человека – Фрэнни Маккейба?

Ее лицо медленно расплылось в широкой улыбке.

– Конечно, я знаю Фрэнни. Славный парнишка.

– Славный? Как это? В каком смысле?

– А вы его не знаете? Здорово на него похожи. – Она взглянула на отца, согласен ли он.

– Мы о нем сейчас говорили, спорили, что о нем могут думать другие.

– Я же говорю – Фрэнни славный.

Голос ее снова зазвучал по-хамски. У меня возникло желание запустить ей яичницу в разрез платья, но я сдержался – сначала мне нужно было выведать у нее кое-что, а стоит ее вывести из себя, и пиши пропало.

– Значит, славный, и больше ничего?

Молоденькая официантка скосила взгляд на своего папашу. Он по-прежнему сидел, уткнув нос в свою туалетную бумагу, так что она могла поболтать с нами.

– Когда Фрэнни заявляется сюда с дружками, он разыгрывает из себя этакого крутого парня. Но без них он довольно милый и ведет себя очень даже прилично.

Прямо в яблочко! Давай-давай, Элис, расскажи-ка Тому эту историйку.

Но она, похоже, не собиралась вдаваться в подробности, и мне пришлось ее подстегнуть:

– Значит, славный? Это как?

– Да вот так. Я как-то поссорилась со своим парнем. Ну мы с ним, ясно, были никакие не Оззи и Харриет [91] . Ну вот, раз вечером мы с ним тут здорово сцепились… – Она опять оглянулась – чем там занят босс. – Ну и я, совсем того… разревелась, ну точно припадочная. Хорошо, тут почти никого не было, только Фрэнни и заметил. Но он был такой славный! Он тут был без дружков, и мы с ним часа два проговорили. Его же ведь никто не заставлял. Не корчил из себя крутого, ничего такого, просто был славный. И говорил кучу всяких умных вещей. Он много говорил о людях вообще, и я потом много об этом думала. А на другой день он снова пришел. И пластинку мне подарил – я ему говорила, что мне она нравится, «Concrete and Clay» [92] . Ему этот диск тоже нравился. И это его тоже никто не заставлял. Парень он что надо, ваш Фрэнни. – Последнюю фразу она произнесла, глядя в упор на отца.