Я довольно хмыкнул.

– Хорошая история, Элис. А теперь как насчет моих картофельных оладий?

Теплота из ее глаз вмиг куда-то испарилась.

– Что вы сказали?

Подавшись вперед, я громко – Скрэппи услышал бы меня даже с того света – произнес:

– Я сказал, что хочу получить картофельные оладьи, которые я пока так и не получил, детка!

– Это там что такое? – раздалось из-за кассового аппарата. Голос напоминал вой артиллерийского снаряда. Услышав его, наша официантка галопом припустилась за моей картошкой.

А я тем временем принялся поглощать вредную еду со своей тарелки – великолепный вкус. Заправив в рот несколько кусков яичницы, я ткнул вилкой в направлении отца и изрек:

– Бывает, что и овца рядится в волчьи одежды, Том. Попробуйте как-нибудь потихоньку заглянуть ночью к нему в комнату – может, он читает под одеялом с фонариком.

Он ухмыльнулся глупости такого предположения. Враг общества номер один читает под одеялом? Но что-то в моих словах, видимо, тронуло его, и в следующую минуту вид у него стал такой, будто еще чуть-чуть – и он мне поверит.

Мы замолчали, но тишина меня не тяготила, с меня довольно было и того, что я снова рядом со своим стариком, потягиваю жидкий кофе у Скрэппи. И как бы чудовищно это ни звучало, но я ценил его тем сильнее, что знал, какой будет жизнь без него. Сколько бы это – сон, кошмар или бог знает что еще – ни длилось, я не променял бы это место ни на какое другое на земле. Я был готов сколь угодно долго сидеть в этой забегаловке, убеждая моего скептически настроенного отца, что его сынок не так уж плох и хорошее начало в нем рано или поздно возьмет верх.

Посетители входили и выходили, но в столовой было относительно тихо. Пока я ел, мы с отцом почти не разговаривали. Элис принесла-таки мою картошку, но запустила порцию вдоль по стойке, будто летающую тарелочку. Отец заказал у другой официантки булочку с черникой и стакан апельсинового сока и быстро расправился с ними. Я принялся вычищать свою тарелку последним кусочком тоста, чтобы ни капли вкусноты не пропало. Покончив с этим, я посмотрел налево и увидел, что она направляется прямо к нам.

Ее звали мисс Гарретсон. Виктория Гарретсон. Она была учительницей музыки в начальной школе Крейнс-Вью. Всегда полненькая и розовощекая, она горела могучей – такой, что просто штаны рвет, – любовью к своему предмету, отчего большинство ее учеников неизбежно проникались отвращением к источнику этой страсти. Целых три года она и меня учила музыке. Ненавидеть ее было нельзя, потому что дети обычно ненавидят только тех учителей, которые в полном смысле этих слов мучают и унижают их каким-нибудь жутким способом. Мы просто не могли выносить того энтузиазма, с которым она размахивала руками и надувала щеки, дирижируя нашим исполнением песен Стивена Фостера [93] , или звеня на треугольнике, или тряся маракасами [94] . Я ей должен быть благодарен за то, что и секунды не стану переживать, если ни разу в жизни больше не увижу и не услышу маракасов. Какой она была внешне? Ее можно было принять за молодящуюся продавщицу из отдела постельного белья в крупном универмаге, расхваливающую свои товар с чрезмерным пылом. Или за секретаршу в офисе далекой от процветания риэлтерской фирмы. Или за чью-нибудь тетушку.

– Том! Что ты тут делаешь в такую рань? Том? Мисс Гарретсон знакома с моим отцом? Настолько близко, что зовет его по имени?

– Вики! Привет! Между прочим, я мог бы и тебя о том же спросить.

Вики?

Она молча остановилась и сцепила руки в замок, разглядывая меня. У нее были толстые губы, покрытые, как штукатуркой, темной помадой. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: она ждет, что ее формально представят или что мы оба встанем как истинные джентльмены. Отец и в самом деле встал, а я остался сидеть.

– Вики Гарретсон, это Билл Клинтон.

Кивнув, я одарил ее подобием улыбки. Она окинула меня оценивающим взглядом. Я мысленно перенесся на сорок лет назад, когда ее взгляд имел совсем иной смысл: застегнута ли молния на моих древних брюках, не вымазал ли я во время завтрака джемом свою футболку Клуба Микки Мауса.

– Вики работает учительницей в нашей школе.

– Теория музыки и хоровое пение, – с гордостью соврала она. Единственная теория, которую преподавала эта бабенка, гласила: «Вынь-ка, мальчик, палец из носа и читай ноты». Но мне это понравилось – мисс Гарретсон лжет, чтобы произвести на меня впечатление.

– А вы чем занимаетесь, мистер Клинтон?

– Билл – политик, – восхищенно сообщил ей мой отец.

– Ой, как интересно. Позвольте присесть?

– Конечно же, Вики.

Он указал ей на сиденье, и она взгромоздила туда свой внушительный зад.

Мы немного поговорили о всяких пустяках. Мисс Вики была занудлива и целиком поглощена собственной персоной. Было видно, что она влюблена в звук собственного голоса, в восторге от собственной жизни. Но я не очень-то вслушивался в то, что говорилось, а как завороженный наблюдал за безмолвным диалогом их тел, который проходил параллельно с нашей беседой. Мне не составило труда прочесть все между строк. И когда я прочел, то стал ухмыляться как сумасшедший – видок у меня наверняка был более чем странный. Потому как было ясно, что Том Маккейб паркует свой тощий «пинто» в гараже у Вики. Их разговор изобиловал интимными шуточками и недомолвками, пылкими взглядами и как бы нечаянными упоминаниями об общем прошлом. Я уж не говорю о сильных электрических разрядах, то и дело проскакивавших между ними. Значит, отец трахал мою прежнюю училку по музыке! Они и не думали таиться, потому что – ну кто я был для них? Посторонний, которого они повстречали в закусочной и вряд ли когда-нибудь увидят вновь. Что-то вроде соседа в самолете или человека, с которым заводишь разговор на вокзале в ожидании запаздывающего поезда. Единственное, что меня в их глазах отличало от подобных случайных собеседников, так это мое внешнее сходство с сыном Тома, который много лет назад был учеником Вики.