Я себя чувствовал неловко и смущенно. Как объяснить себе, мальчишке, что Паулина казалась мне жутко бесцветной, что я никогда бы ею не увлекся, с татуировкой или без? Но он был мною, а я был им, так почему же я не разделял его симпатии к Паулине?

– Ну покажи мне наконец, как управиться с этим твоим агрегатом. Быстрей – она может вот-вот вернуться.

Смотрел он на меня скептически, но я думаю, втайне не мог не впечатляться всеми сложными манипуляциями, которые необходимы для приготовления одной-единственной чашки кофе. Пока я так священнодействовал, мы трижды поспорили. Почему я не покупаю молотый кофе, чтобы сэкономить время? Зачем нужна машина, которая варит за один прием только одну чашку кофе? Когда я ему сказал, сколько «Гаджиа» стоит, его чуть удар не хватил. Не забывайте – парень привык к ценам шестидесятых годов. Последний раунд наших словесных баталий начался, когда он спросил, зачем мне надо заниматься такой вот херней. Я отвечал спокойно, думал, ему и вправду интересно. Но он меня и не слушал – ему нужно было только подтвердить свое мнение обо всех глупостях, что я делаю. Когда я посмел не согласиться, он разозлился и настроился на воинственный лад. Настоящий головорез, к тому же с характером, да и язык под стать. Я очень хорошо помнил эти свои качества, которые изживал в течение долгих лет. И как только мои родители меня выносили? «Поганец моего сердца» – так назвал меня однажды отец. «Геморрой» – так бы я назвал этого нахала.

Я все же закончил колдовать с кофеваркой, и над белой чашечкой поплыл божественный аромат свеже-заваренного кофе. Джи-Джи пригубил напиток.

– Вкусно, только хлопотно. Дай-ка я сам приготовлю следующую порцию.

Я побрел в ванную, а он стал молоть зерна. На пороге кухни я оглянулся и увидел: он поднес к носу горсть зерен и улыбался, закрыв глаза, – милая картинка. Я вспомнил! Я вспомнил, что в его возрасте никогда не признавал, что есть вещи, которые мне сильно нравятся, потому что любое проявление эмоций с большой буквы было признаком слабости. В те времена первой и важнейшей заповедью настоящего мужчины было: Всегда Оставайся Невозмутимым. Выражай одобрение всего лишь пожатием плеч, в крайнем случае – двухдюймовой улыбкой. Держи все в себе, а особенно свои эмоции. Пусть инициативу проявляют девчонки, пусть они демонстрируют свою любовь, а ты делай вид, что тебе это по барабану. И если ты сделаешь девчонке что-нибудь хорошее, не признавайся в этом или дай понять, что это мелочь. Заповедь номер два гласила: никому и никогда не показывай, будто тебя в этой жизни что-то очень волнует.

Но эта тайная улыбка, осветившая лицо Джи-Джи, когда он был уверен, что его никто не видит, была ключом к тому, что его впоследствии спасло, точнее, что спасло меня. Много лет он считал, что цель жизни – невозмутимость. Но в один прекрасный день он понял: дружеский интерес гораздо лучше.

Обо всем этом я размышлял, когда, повернув по коридору, снова увидел голую задницу Паулины – на сей раз в зеркале ванной. Точнее, увидел я часть ее задницы – одной рукой Паулина приподнимала рубашку, а другой оттягивала вниз трусы. Поднявшись на цыпочки и переступая с ноги на ногу, она выгибала спину и пыталась рассмотреть через плечо свой зад в зеркале.

Она увидела в зеркале меня.

– Фрэнни, иди сюда! Скорей! Я вперил глаза в пол.

– Паулина, опусти рубашку.

– Нет, ты должен это видеть. Ты должен посмотреть. Ты должен мне сказать, что все так и есть и я не сошла с ума.

Я шагнул вперед, не поднимая глаз.

– Что увидеть?

– Моя татуировка. Она исчезла. Все исчезло, даже повязка. Как такое возможно? Я ничего не трогала. Только немного сдвинула повязку, чтобы посмотреть, а потом вернула ее на место. А теперь все исчезло. Все!

– Дай-ка взгляну.

Так оно и было. Той ночью, когда я увидел ее голой, там, на пояснице, было вытатуировано это перо – яркое, рельефное, многоцветное. А теперь – ничего: идеально чистая молодая кожа.

– Оно было точно здесь,– она прикоснулась к этому месту, и на ее коже появилась ямочка.– Вот тут, а теперь его нет. Как такое возможно, Фрэнни?

Я прикоснулся к ней – не почувствуют ли чего-нибудь мои пальцы, раз глаза не видят. Провел подушечками по ее коже, надеясь нащупать шероховатость, царапину, хоть какую-нибудь неровность, по которым можно было бы понять, куда исчезло столько разноцветных чернил, введенных под девичью кожу меньше трех дней назад.

Ничего. Я не стал объяснять Паулине то, что все равно не мог объяснить, а вытолкнул ее в коридор, облегчился и вернулся на кухню. Джи-Джи еще раньше сказал, что снаружи все изменилось. Теперь я, кажется, начал понимать, что он имел в виду. Мне требовались ответы, а он был единственным, кто мог хоть что-то знать.

Когда я вошел на кухню, Паулина тыкала пальцем сквозь свою ночную рубаху в то место на спине, где должна была находиться беглая татуировка.

– Так покажи,– предложил Джи-Джи самым своим невинным голосом.

Я слегка двинул ему по затылку:

– Прекрати. Пошли выйдем, шалопай ты этакий. Паулина, мы через пять минут вернемся.

Проходя мимо Паулины, он тронул ее за плечо:

– Не вздумай уйти. Я скоро вернусь, и мне надо посмотреть, где она была, эта твоя картинка.

– Хорошо, Джи-Джи,– прощебетала она.

– Если ты хоть пальцем прикоснешься к Паулине.,.

– Отстань! Тоже мне блюститель нравственности! И что это ты лупишь меня перед ней? Я ничего такого себе не позволял!

– Пока нет, но собираешься. «Мне надо посмотреть, где она была, эта твоя картинка». Тоже мне соблазнитель. Ты, поди, прошел полный курс в Школе обольстителей Фреда Флинтстоуна [87] . Тонко. Очень тонко!

Он пихнул меня.

– Куда пойдем?

– Ты сказал, что сегодня все переменилось. Что ты имел в виду?

– Открои парадную дверь и сам увидишь, тупица.

Тип, который живет напротив нас через улицу, ездит на белом «сатурне». Он всегда оставляет машину у своего дома и звереет, если кто другой займет это место. Открыв парадную дверь, я увидел черный «ягуар» модель VII – как раз там, где должен был стоять «Сатурн». Этот «ягуар» был достаточно дорогой и редкой моделью даже в шестидесятые, когда выпускали такие машины, теперь же это и вовсе раритет. Я точно знаю – у моего отца был такой. Единственная его слабость. Он купил машину из вторых рук и очень ее любил, хотя она и была жутким дерьмом, выброшенные на ветер деньги. С той минуты, как он пригнал ее домой, и до того, как наконец продал с большим убытком, она то и дело ломалась. Ремонт стоил невероятных денег, к тому же приходилось ездить в соседний городок к дорогому механику, специалисту по машинам «иностранного производства». В нашей семье никто, кроме отца, эту машину не любил. Но он упорно отказывался признать, что предыдущий владелец его надул.