– Надолго?
– спросил Петр.

– Навсегда.

– Как это навсегда?
– удивился Павел.

– Будет воспитывать тебя.

– Ты шутишь!… - воскликнул Павел и хотел засмеяться, но смех застрял в горле, такие у матери были глаза.
– Но я не хочу!

– Он не хочет!
– повторил Петр.

– И я не хочу, но наши желания для него ничто. Он решил. Положение трудное, мальчики. Я не знаю, как поступить, что предпринять. И посоветоваться не с кем.

– А Флич?
– наивно спросил Павел.

– Флич может только посочувствовать. Вот что, мальчики, прежде всего Доппель и вообще никто не должен догадаться, что Павел не хочет уезжать. Наоборот. Сейчас ты, Павел, пойдешь к Доппелю и поблагодаришь его. Да повеселей! Скажи, что это твоя мечта. А на днях переберешься жить к нему.

– Я не смогу, мама…

– Сможешь, - сказала Гертруда Иоганновна мягко.
– Ты сможешь. Ты артист, сын артистов. Главное, не терять кураж.

Киндер сидел посередине комнаты и тревожно смотрел то на одного, то на другого. Он не понимал, о чем речь, но общая тревога передалась ему. Казалось, сам воздух в комнате сгущается и дрожит.

Павел погладил Киндера, шерсть на собачьей холке стояла дыбом.

– Хорошо, мама. Я пойду. Сейчас?…

– Иди сейчас.

– Возьму Киндера?

– Возьми.

Павел надел пальто.

– Идем, Киня.

– Будь очень внимательным, Павка, - сказала Гертруда Иоганновна.

Павел улыбнулся, хорошо, что мама назвала его Павкой.

Внизу, у входной двери, он встретил штурмбанфюрера Гравеса и посмотрел ему в глаза так смело и открыто, что тот удивился.

– Ты что?

– Я - Пауль, - информировал он Гравеса.
– Я еду в Германию. Меня берет с собой доктор Доппель. Я буду учиться в Берлине!

– Вот как?
– штурмбанфюрер был озадачен.

И тогда Павел сказал очень важным значительным голосом:

– Я тоже стану штурмбанфюрером, а может быть, и бригаденфюрером. Хайль Гитлер!

Павел вышел на улицу и зашагал к комендатуре. Рядом бежал Киндер.

Несколько рассерженный штурмбанфюрер Гравес, - как это он узнает новости последним!
– прямо от портье позвонил Доппелю.

– Здравствуйте, доктор. Вы собираетесь в Германию?

– Да. Меня, видимо, переведут на юг. Вы ведь знаете, там вот-вот начнется.

– И берете с собой Пауля?

– А вы как всегда все знаете? Мальчишка не хочет расставаться с мамой?
– жестко спросил Доппель.

– Наоборот. Он в телячьем восторге. Заявил мне, что будет бригаденфюрером.

– Прекрасно. Благодарю за информацию.

– И Гертруда отпускает его?

– Гертруда - немка до мозга костей. Я это всегда утверждал!
– не без гордости ответил Доппель.

Через два дня Павел переселился. В огромной квартире, где до войны, наверно, размещалось несколько семей, он оставался один. Ему выделили комнату, поставили туда солдатскую койку, застеленную колючим солдатским одеялом, большой платяной шкаф с резными дверцами, секретер из красного дерева с перламутровой инкрустацией. Передняя стенка его опускалась, открывая множество ящиков и ящичков, хранивших слабый запах духов. Видимо, секретер раньше принадлежал женщине. Возле стояло затейливое неудобное кресло с деревянными завитушками. Над секретером висел портрет Гитлера.

Павлу комната не нравилась, она была чужой: ни брата, ни мамы, ни Киндера!

Шкаф стоял пустым, вещи Павел так и не вытащил из старого чемодана.

Доктор Доппель дал ему несколько книг на немецком языке и грамматику. Они лежали на подоконнике. Толик отдал "Отверженных" Гюго и "Железный поток" Серафимовича. Толиковы книжки Павел прятал в одном из ящиков секретера.

Двери комнаты выходили в коридор, как все двери в квартире, а коридор упирался в большую мрачную кухню.

По утрам дважды в неделю приходила крупная круглолицая женщина убирать квартиру. Звали ее Олена.

Убирала она неторопливо. Руки у нее были полными, белыми, пальцы наманикюрены. Плотные круглые щеки подрумянены, губы ярко накрашены. Она заговаривала с Павлом о том о сем грудным, каким-то воркующим голосом, рассказывала городские новости и ругала немцев и их новый порядок. Иногда расспрашивала про доктора Доппеля.

Павел разговора не поддерживал. Все следят друг за другом. Однажды он даже пригрозил, что расскажет доктору про ее разговорчики.

Олена обиженно поджала губы и заявила, что больше не произнесет ни слова, раз он такой. Она-то думала, что он артист советского цирка, а он немецкий прихвостень!

– Я не прихвостень. Я - немец!
– ответил Павел гордо. Он понимал, что каждое его слово будет передано или штурмбанфюреру, или коменданту, или доктору Доппелю. А может, и еще кому.

После ухода Олены он начинал слоняться по комнатам. Делать было решительно нечего. Немецкая грамматика осточертела. Читать не хотелось. Пробовал играть в шахматы с самим собой - скучно!