Что вы хотите сказать, мэм? – поинтересовался Блевинс.

– Ну как же! Ведь они были расстроены, после того как услышали новости. Может быть, они проиграли сражение, или кто-то из их начальников попал в плен или убит?

– Возможно, – согласился Блевинс.

– А если это… конгрессмены? – спросил Эндо, немного запнувшись на последнем слове.

– А при чем тут… – Блевинс, который сидел, придвинув лицо к Эндо, чтобы лучше его слышать, замолк на полуслове и только кивнул: – Хм-м.

– Да, – сказала Хисако, обратив взгляд к Филиппу. – Они должны были пролететь завтра. – Она хотела взглянуть на свои часы, чтобы определить, миновала ли полночь, но, конечно же, не обнаружила их на месте. По крайней мере, это ей не приснилось. – То есть сегодня, если сейчас уже за полночь. – Она осмотрела собравшихся: – Так за полночь или нет?

– Сейчас около половины пятого утра, – кивнул Филипп. – По-моему, часовые сменяются каждые четыре часа, последняя смена была совсем недавно.

– Значит, сегодня, – сказал Блевинс, постукав указательным пальцем по ковру. – Самолет должен пролететь сегодня. – Он взглянул на Эндо и Филиппа. – Ну, что скажете? РЗВ?

– Pardon? [32]

– Wakarimasen. [33]

Хисако перевела для Эндо, что такое ракета «земля – воздух»; для Филиппа Блевинс расшифровал сокращение сам. Оба кивнули, лица у них стали тревожными.

– Я не видел никаких э… эрзеве, – сказал Эндо Блевинсу.

– Я тоже, – согласился Филипп. – Я видел их оружие – это… пистолеты, автоматы, гранаты.

– То же самое и здесь, – сказал Блевинс и взглянул на Хисако. – Это просто наши соображения. Но если они действительно задумали что-то такое – наверняка постарались бы не показывать ракеты, запрятать их подальше.

– На «Накодо»? – высказала предположение Хисако.

– Мм-хмм, – зевнул Блевинс и кивнул. – Да, скорее уж на «Накодо», чем на «Ле Серкле». Оттуда безопаснее запускать ракеты, чем с танкера, полного нефти.

– Вы думаете, они сбивать самолет? – спокойно спросил Эндо.

– Может быть, – ответил Блевинс.

– Думаю, это очень опасно, – нахмурился Филипп.

– Вполне может спровоцировать Третью мировую, мистер Линьи, – заметил Блевинс, согласно кивая. – Да, я бы тоже сказал, что это опасно. Если только они задумали именно это. – Он потер глаза и фыркнул. – Кто-нибудь уже подумывал о планах побега?

– Нет, – ответил Филипп.

– Хм-м. На этот счет, как мне кажется, они действуют очень продуманно. – Он опять потянулся, на мгновение кинув взгляд назад. – Предоставив нам сравнительную свободу, они сделали нам щедрый подарок; в результате нам есть что терять. А с этими табуретами перед стойкой скрутить пулеметчика нереально… если только мы не готовы потерять десяток человек. Можно придумать отвлекающий маневр, хотя… Как мне кажется, в кино это выглядит гораздо проще, чем в действительности.

Что, только это? – вырвалось у Хисако, и она тут же прижала к губам ладонь.

– Да нет, конечно, не только. – Он начал подниматься. – Нас вроде бы пускают до ветру?

– Да, – сказала Хисако, в то время как мужчины смотрели непонимающе.

Филипп понял. Он покачал головой:

– Я все там осмотрел, капитан; по-моему, это ничего не даст.

Вставая, Блевинс улыбнулся:

– Я так и думал, Филипп. Просто я предпочитаю включить помпу, пока переборки еще держат. Так что прошу меня извинить.

Он кивнул им и пошел прочь, слегка раскачивая при ходьбе руками, по очереди выдвигая вперед плечи. Минуя стойку, он изобразил некое подобие воинского салюта, венсерист в ответ махнул бутылкой «колы».

Тодай – это серьезно; он – самый лучший, Тодай – это японский Гарвард, Оксбридж; это фактически гарант работы на дипломатическом поприще, в правительственных учреждениях, в какой-нибудь всесильной дзайбацу. [34] Япония одержима идеей образования, как ни одна другая страна в мире, и окончить Токийский университет – это предел всех мечтаний. Но ее кораблик выдержал и это плавание. Хисако подросла; в последний момент вдруг вытянулась, ненадолго превратившись в нескладного долговязого подростка, – опять сказалась ее айнская наследственность. До гайдзинов она не доросла, однако привыкла смотреть на среднего японского мужчину сверху вниз. Она занималась плаванием, ходила в походы, несколько раз пробовала летать на дельтаплане и при случае ходила под парусом. Не бросала она и японских видов спорта: путь уступчивости, пустая рука, [35] стрельба из лука, кендо. Деньги на эти занятия она зарабатывала благодаря струнному квартету, который помогла создать; они были популярны и, чтобы снизить спрос, постоянно поднимали расценки. Она понимала, что недостаточно упражняется на виолончели, и порой сдавала экзамены на арапа, прекрасно зная, что, будь студент хоть трижды умником и готовым трудиться не жалея сил, в сутках все равно только двадцать четыре часа. Всегда, и тогда и после, ей это представлялось как удачное плавание, и она ни разу не проводила перед экзаменами бессонных ночей, не пожертвовала даже ни одним часом сна, в то время как ее подруги и многие другие студенты вокруг получали более высокие оценки и доводили себя до полного изнурения.

Она просто знала, что ей не стоит беспокоиться; она проплывет сквозь любые штормы, ее все равно откроют, а ее финал будет таким мощным, что сотрясет горы. Такие мысли посещали ее иногда в самые безумные моменты, после того как ей случалось в дружеской компании перебрать пива. Она выживет; всегда будет выживать, что бы ни случилось. В конце концов, она умна и сильна и, владея словами гайдзинов или гайдзинской музыкальной шкатулкой, так или иначе все преодолеет.

Некоторое время у нее было три проблемы. Две из них она разрешила в одну ночь. Придя после долгих раздумий к выводу, что ей не нужна любовь в том смысле, в котором говорят или думают о ней большинство людей, то есть другая любовь, чем та, которую ты не можешь получить от матери и от друзей и которую испытываешь к музыкальному произведению или к отечеству, она решила, что даст себя соблазнить и соблазнителем будет гайдзин.

Его звали Бертил, и он был швед из Мальме, на пару лет старше ее. Он проходил в Токио годичную языковую стажировку и был блондин, что ей нравилось, а под налетом некоторой скандинавской угрюмости в нем обнаружилось много забавного и веселого. Тогда она все еще выщипывала свои брови и брила ноги и руки, так как считала ужасным быть такой волосатой, но когда они пришли в «отель любви» в Сэндзоку и он ее раздел – она предупредила его о том, что она девственница, и только думала, как бы он не испугался, заметив ее дрожь, – то погладил волосы у нее на лобке (она внезапно подумала: «О господи! Это единственное место, которое я не брею! Там же целый лес!») и сказал… ну, тогда она была в слишком растрепанных чувствах, чтобы запомнить точные слова, но это были слова восторга и восхищения… однако одно слово она не смогла забыть – слово, которое даже спустя четверть столетия не может слышать без дрожи; слово, которое превратилось почти в синоним того чувства, стало чувственным поглаживанием, это было английское слово – как приятно даже думать о нем – luxuriant…