– На всякий случай, – ответил Лекок. – Они родственны^ ми узами связаны с домом Шварцев, и наверняка знают тех, кого им не надо знать. Соединить всех шестерых: Андре Мэйнотта, обеих Лебер, Мишеля, Этьена и Мориса было поистине гениальной находкой. Главное, что все они, хотя и по разным причинам, находятся на подозрении: математический закон ассоциации Черных Мантии здесь строго соблюден. Дело сладится еще лучше, чем процесс в Кане!

Трехлапый добродушно засмеялся, даже раскашлялся от смеха.

– Да, да, – согласился он. – Держитесь, уже седьмой винт. В школе права Черные Мантии имели бы медаль. Однако на все может найтись своя закавыка… Ведь если это Андре Мэйнотт подшутил над вами, значит, он мог пойти и дальше, дойти до префектуры и выдать ассоциацию.

– Я больше не могу! – простонал Лекок.

Лишившись поддержки, Трехлапый, боясь упасть, вцепился в его одежду. Лекок вытянул затекшую руку и пошевелил пальцами.

– Андре Мэйнотту, – отвечал он, отирая пот со лба, – грозит виселица, на его шею накинуто две или три петли. Не будь этого, то что бы там полковник ни говорил, Андре Мэйнотт уже давно лежал бы на дне канала… Продолжай же свою работу, я потерплю; сколько тебе еще осталось?

– Идет девятый.

– Стой!

Трехлапый прекратил отвинчивать и, помолчав, спросил:

– Вы что-то услышали, патрон? Лекок вздрогнул.

– Нет, – ответил он изменившимся голосом, – но…

– Но что?

Трехлапый почувствовал, как его компаньон дрожащей рукой быстро ощупал его щеки и волосы. Завершив эту операцию, Лекок с испугом спросил:

– Кто вы?

Рассмеявшись, калека схватил его за руку.

– Без глупостей, патрон! – воскликнул он. – С чего это вам вдруг пришло в голову позабавиться с ножиком?

– Кто ты? – повторил Лекок, стараясь высвободить руку.

Удерживая его руку, Трехлапый натужно рассмеялся.

– Что, патрон, разве мне не дозволено привести себя в порядок, чтобы выйти в свет? – отвечал он. – Я приказал постричь меня и побрить; между прочим, из-за ваших фокусов мы потеряли пять минут.

Продолжая ворчать, Лекок занял свою прежнюю позицию и сказал:

– Ты прав. За дело!

– Вы же прекрасно знаете, патрон, что это я! – заметил калека, возобновляя свою работу.

– Я отдал бы целых двадцать пять су, мой милый, – ответил Лекок, пытаясь рассмеяться, – чтобы увидеть тебя подстриженным и выбритым! Ты, должно быть, неотразим!

– Может, еще и увидите, патрон. Мы уже вывинчиваем десятый винт. Я не так богат, как вы, и поэтому согласен отдать половину этой суммы: двенадцать с половиной су, чтобы узнать, какие же три петли готовы затянуться на шее этого мошенника Брюно. Не двигайтесь и потерпите.

– Первая, – страдальческим голосом ответил, Лекок, – и последняя по времени – это убийство графини Корона… Да! Твоего Брюно радостно встретят в префектуре! Вторая – это приговор, вынесенный ему в Кане, и до сих пор не отмененный; и наконец, третья, самая прочная, – это приговор, вынесенный его жене…

– Ба! – перебил его Трехлапый. – Баронесса Шварц больше не его жена!

– Он никогда не переставал любить ее.

– Вы уверены? Опустите немного локоть.

– Я в этом уверен.

– Целых семнадцать лет! Какое постоянство!

– Не перевелись еще трубадуры! – заметил Лекок.

Слова эти он произнес уже совсем иным голосом.

И без промедления, словно с этой минуты он стал находить удовольствие в разговоре, он продолжал:

– Если бы мы с полковником не направили его по ложному следу, не подставили ему Шварца, кто знает, какие шаги сумел бы он предпринять против нас? Но не будем забывать, что он мужик, деревенщина. Он сумел избежать виселицы в Лондоне, также как и каторги во Франции. Но куда ему до таких джентльменов, как мы с полковником! Здесь голой силой не обойдешься. Все время держа его на расстоянии, мы пустили ему в глаза целый воз песку: барон Шварц был в Кане в ночь ограбления, Мэйнотт знал об этом; год спустя у барона Шварца было уже четыреста тысяч франков, и он женился на Жюли. С одной стороны, эта женитьба спасала Жюли. У Жюли родилась дочь. Может быть, она любила своего нового мужа…

– Черт побери! Будь я на его месте, у меня бы все нутро сгорело при одной лишь мысли об этом!

– Всегда найдется свой ньюфаундленд, Монтионовская премия… словом, дураки!

Разумеется, господин Лекок отнюдь не считал себя дураком. Но блестяще сыграв роль, позволившую ему незаметно устроить проверку Трехлапого, он тем не менее не смог сдержать победной радости, оказавшейся сильнее многолетней привычки лицемерить. Лекок с трудом подбирал слова, стараясь скрыть охватившее его крайнее волнение. Однако речь его постепенно становилась невнятной, а дрожь, сотрясавшая все его тело, опровергала его велеречивое красноречие.

Голос его стал блеющим – верный признак того, что он излишне много говорил; во всех его движениях появилась лихорадочность, отнюдь не связанная с желанием поскорей высвободиться из стальной ловушки. В непроглядной тьме от Лекока повеяло угрозой. Но похоже было, что Трехлапый не замечал признаков надвигающейся опасности. Он работал сосредоточенно, не отрывая взора от рукавицы. Но откуда же надвигалась гроза?

Вот уже целую минуту свободная рука Лекока более не утруждала себя. Она по-прежнему сжимала талию калеки, но направление ее усилий изменилось, она перестала поддерживать Трехлапого на весу. Изменения происходили постепенно и совершенно незаметно: это была проверка. Без могучей поддержки Лекока безногий калека должен был бы упасть и распластаться по полу, раскинув свои омертвелые ноги. Трехлапый же остался стоять!