Он чуть оторопел. Потом с улыбкой развеселившейся гиены сказал мне:

– Та-а-ак? Ну, так что же сказал бы господин генерал? Прошу вас, смелее… Я слушаю.

Я почтительным тоном ответил:

– Разрешите доложить, mon sergent, господин генерал сказал бы: «Не понимаю, Потриен, что понадобилось здесь этой милой барышне.»

Вопль, прозвучавший после этого, каждый из нас не забудет и через много лет.

– Каналья!..

Я спокойно стоял по стойке смирно. Человек я кроткий, но не трус. Голос сержанта внезапно стал медовым.

– Гм… так… ну, хорошо! Одним словом, демонстрируем остроумие. Что?… Отлично. Я это учту. В дальнейшем постараюсь побольше заниматься с вами – в первую очередь парадным шагом! Ремень!

«Хочет ударить? – подумал я. – В этом случае недолгой быть моей службе в легионе, и кончится она военно-полевым судом».

Нет… Он лишь привязал ремень к моей ноге, взял другой конец в руку – и мы замаршировали… Согнувшись чуть не вдвое, сержант, когда я опускал ногу, обеими руками дернул за ремень так, что мой башмак со страшной силой ударил о землю. Я подумал было, что у меня сломалась нога…

Черт дернул меня зацепиться кончиком штыка за один из котелков, выставленных на стене… Котелок перевернулся, и похлебка хлынула на широкую спину пригнувшегося сержанта.

Моей – то ноге было только больно, а у сержанта вид был такой, словно его окунули в парашу.

– Взводный!

Рота стояла бледная, как полотно. Всем было ясно, что добром эта история для меня не кончится. Взводный вышел из строя.

– Об этом сукином сыне, ублюдке доложить в рапорте. Предлагаю пять суток гауптвахты.

Спасибо. Если он предлагает пять суток, то капитан добавит еще десять, майор – еще восемь и в конечном счете тридцать дней мне обеспечены, как пить дать.

– Марш! На обед… Рамз!..

Это должно обозначать «rompez!» – «разойдись!» Да, друзья мои. Что вы знаете о том, каково в этой гнусной Африке привыкать к самой тяжелой в мире службе за самое низкое в мире солдатское жалованье?

Жювель, зубной техник из Тараскона, который начал подделывать документы, чтобы только избавиться от возни с чужими челюстями, был человеком образованным и рассказал мне, будто один из служащих консульства, которому он пломбировал зуб, говорил, что у китайских солдат жалованье даже меньше, чем у легионеров. Однако если учесть, что китайская армия в промежутках между боями усиленно занимается самоснабжением, в то время как легионеру грозит полевой суд за несчастную козу, пропавшую у усмиренного арабского племени, придется согласиться, что китайцам живется все-таки легче.

Я уж не говорю о марш-бросках в сорокаградусную жару в полном снаряжении. Надо и мчаться по пустыне на горячих, как сковородки танках, и мучиться от прививок восьми разных видов, и маршировать с утра до вечера с пятиминутными привалами после каждых трех часов… Надо мостить дороги и прокладывать тропы в горах Атласа, надо уметь строить железнодорожные мосты и укреплять дамбы, а кроме того, надо стирать свое белье и тратить два часа в день на то, чтобы ремень, пуговицы и башмаки сверкали, как новенькие. И, наконец, надо проливать кровь, покрывая себя легендарной славой, в Индии и на Мадагаскаре – за Францию, но, если понадобится, и за Исландию, потому что на знамени легиона не стоит «За родину и честь», а только «За честь».

У нас нет родины.

Загляните в музей в наших оранских казармах. Мы проливали кровь в Крыму, мы покрыли себя славой в Мексике при императоре Максимилиане. Мы сражались под Садовой и Седаном, на Марне и где угодно. Ради чего?

В этом – то и загадка.

От других французских солдат нас отличает синий пояс. Такие есть только у нас.

И на всех парадах впереди всех французских частей идут легионеры.

Мы шутим, дерзим, сорим деньгами, если удается их где-нибудь раздобыть, но гордимся мы именно этим.

C'est la legion.

Однако тридцать дней гауптвахты все-таки гнусность.

Нельзя зайти даже в войсковую лавочку, а за ворота форта выход разрешен, только если тебя назначили в караул. Две смены по три часа на лестнице с карабином в руке.

Наступает вечер. Мы идем за начальником караула по короткой дороге через пустыню в сторону города.

– Можно закурить, – говорит добродушный капрал-русский.

Зовут его Ярославский. Хороший парень. У него приятный низкий голос, но говорит он редко и мало.

– Договорись с ним, – тихо говорит мне Альфонс, – чтобы он после смены отпустил тебя на час в город. Придешь немного в себя, а то вид у тебя – хоть ложись и помирай.

– Думаешь…стоит попробовать?

– Вполне. Русский – свой парень. Даже не похож на легионера. Скорее уж на миссионера.

Идея недурна. Когда мы входим в караулку у входа во дворец, как раз темнеет.

Мы ставим карабины в пирамидку. Приносят ужин. «Скажите, господин капрал, когда смена?