Он спокойно, не спеша отпустил меня.

Я перевел дыхание, словно ловец жемчуга, только что вынырнувший из воды.

– А теперь, если хотите, можете арестовывать меня, – сказал незнакомец, – я сопротивляться не буду. Действуйте.

– Я не фараон какой-нибудь. А вас что – должны арестовать?

– Завтра утром меня приговорят к смертной казни.

– За что?

– За измену родине и двадцатидвухкратное убийство. Вы могли заметить, что я подхожу к преступникам с неслишком уж суровыми нравственными мерками. Но это было все-таки чересчур…

– Шутите?

– Нет. Завтра утром мне вынесут приговор, а еще через день приведут его в исполнение. На помилование у меня нет шансов…

– Но как же приговор приведут в исполнение, когда вы здесь – на свободе?

– И все же меня казнят, потому что я вернусь в тюрьму. Я ведь не бежал, а только отпущен на пару часов.

– Слушайте, что за чушь вы мне рассказываете?

– Поосторожнее с выражениями! Я не привык лгать! Меня на несколько часов отпустили из тюрьмы, чтобы перед смертью я еще хоть недолго смог побыть свободным человеком.

– И… вы вернетесь?

– Разумеется.

– Кто же вы?

– Капитан Ламетр.

Матерь божья!

Имя капитана Ламетра в те дни было известно всему миру. Что уж там говорить обо мне, столько времени проторчавшем в Оране без работы, по милости проклятой бюрократии.

– И… вы вернетесь, потому что… дали слово? – спросил я недоверчиво.

– Человек, отпустивший меня, был артиллеристом и служил у меня во время войны. Сейчас он – главный надзиратель.

– Что же вы, капитан… не хотите жить? Он вздохнул.

– Хочется, конечно… но подвести Барра я не могу. У вас не найдется сигареты?

– Пожалуйста… Знаете ли, для предателя и убийцы у вас что-то слишком мягкое сердце.

Черт его знает, было в этом капитане что-то, заставлявшее ему повиноваться. Словно вокруг его голой шеи по-прежнему витал призрак воротника с серебряными галунами.

Он жадно выкурил сигарету, а потом оглядел меня, словно взвешивая, чего можно от меня ожидать.

– Вы похожи на порядочного малого…

– Полагаю, что такой я и есть.

– Надежды у меня мало, мне остается всего несколько часов свободы… Но мне кажется, если бы я смог поговорить с одним человеком, который сейчас находится здесь, в здании…

Оборвав фразу, он задумался.

– Послушайте, – сказал я. – Не знаю, в чем там у вас дело, кто прав и кто виноват, но вы мне нравитесь… Короче говоря, если я могу чем-то помочь…

– Можете. Если я смогу войти во дворец, может быть, мне удастся найти помощь или, по крайней мере, умереть со спокойной душой. Мне необходимо поговорить с одним человеком…

– Я же не могу провести вас.

– Но если вы поменяетесь со мной одеждой, я смогу пройти.

– Каким образом?

– Скажу часовому у заднего входа, что мне велено передать приказ одному из офицеров.

– Но скоро смена караула…

– К тому времени я вернусь. Впрочем, если вы боитесь, что попадете из-за меня в беду, не надо.

Это я – то боюсь!

Я уже снимал ремень и расстегивал гимнастерку.

По бледному, суровому лицу капитана пробежала улыбка.

– Вы мне тоже нравитесь, друг мой, – заметил он. Фламинго улетел, луну снова затянули облака. Мы обменялись одеждой.

Увидев его в форме, я должен был признать в душе, что с лучшей выправкой солдат я еще не встречал (включая и самого себя).

– Если по какому-то стечению обстоятельств я не успею вернуться с вашей формой вовремя, скажете, что я отнял ее у вас силой. Для меня это отягчающим обстоятельством не будет – так или иначе послезавтра расстреляют.

Сказал он это таким тоном, будто сообщал, что так или иначе, но побриться все-таки будет нужно.

– А… разве нет надежды, что ваш разговор… ну, спасет вас?

– Нет. Честно говоря, я надел вашу форму не ради надежды.

Он крепко пожал мою руку.

– Назовите свое имя, чтобы я знал, кого как последний подарок послала мне судьба.

– Джон… Фаулер… Копыто.

Чего только не бывает на свете. Я почувствовал, что у меня запершило в горле.

– Спасибо, Джон Фаулер!

– Господин капитан! а не может… суд все-таки… какой-нибудь другой приговор?