Между тем «Турнир богатырей» переместился на открытое пространство. Дрисколл вскочил как раз в тот момент, когда Любезноу спустился на освещенную площадку. Они сошлись лоб в лоб, не отступая и не уклоняясь от выпадов врага, и только кружили на месте, словно отплясывая моррис [14] в ритме своих ударов.

В конце концов Дрисколл упал навзничь, но в последний момент успел сделать подсечку и сбить Любезноу с ног. Противники покатились по полу, и их кровь стекала на пробковые маты баскетбольной площадки будто красная нитка, сматывающаяся с катящегося клубка. Оба стонали, как стонут ледяные горы, откалываясь от материкового шельфа, оба отчаянно кашляли, отплевывались и хрипели, задыхаясь от пыли и собственного соленого пота.

Потом, так и не разжав своих яростных объятий, сержанты поднялись с пола и некоторое время стояли, смешно раскачиваясь из стороны в сторону – точь-в-точь два пьяницы, пытающиеся помочь друг другу добраться домой. Наконец Дрисколл вырвался и, почувствовав под ногами опору, нанес Любезноу еще один отчаянный удар – отчаянный, потому что из-за заливавшей глаза крови он почти ничего не видел. Тем не менее ему повезло: его кулак попал Любезноу сбоку в основание шеи.

Любезноу отшатнулся, словно его ударил не человек, а буфер маневрового паровоза, и попятился в сторону. На пути ему попался столб с баскетбольным кольцом; сержант врезался в него плечом. Столб переломился у самого основания, и Любезноу, машинально обхвативший препятствие обеими руками, сделал несколько неверных шагов со столбом на плече, держа его, как знаменосец древко флага.

Но Дрисколл ничего этого не видел. Чувствуя, как быстро уходят последние силы, он стоял на коленях на точке штрафных бросков и, сплевывая горячим и соленым, пытался стереть кровь с глаз. Ему казалось, что кровь идет уже отовсюду; ее жгучие ручейки напоминали армии, стремящимися куда-то по сигналу невидимого горна. Глаза Дрисколла были забиты пылью и кровяными сгустками пополам с потом, в голове гудело, а все посторонние звуки доносились, как сквозь толстый слой ваты.

Он не замечал Любезноу, вооружившегося сломанным столбом, пока не стало слишком поздно. Зажав бревно под мышкой, словно таран, второй сержант ринулся в атаку и, действуя им как дубиной, попытался из последних сил нанести коленопреклоненному Дрисколлу удар по голове. Тот услышал шум, но едва ли что-нибудь видел. К счастью, он успел встать, и бревно попало ему сзади по коленям, отчего Дрисколл тяжело опрокинулся навзничь. Любезноу, не в силах остановить свой разбег, тоже не устоял на ногах и покатился к дальним трибунам. Теперь уже оба – красные и смешные, движущиеся со странными ужимками и гримасами, неожиданно падающие и неуклюже встающие – были похожи на клоунов в дешевом балаганчике.

С трудом поднявшись, Дрисколл понял, что ему пора уходить. Наметив себе самый широкий проход, он зигзагом потрусил к нему, с трудом переставляя ноги и помогая себе руками как человекообразная обезьяна. Каким-то чудом он одолел и первый, и второй пролеты лестницы. Только оказавшись на второй площадке, он почувствовал за собой погоню и оглянулся. Любезноу преследовал его на четвереньках, и это зрелище доставило Дрисколлу неожиданное удовольствие.

Снова повернувшись к лестнице, Дрисколл решительно штурмовал третий пролет. Ему представлялось, что если он успеет добраться до очередной площадки, то сумеет отдышаться, а когда Любезноу приблизится на расстояние трех или четырех ступеней, он просто прыгнет на него ногами вперед. Это должно было сработать, но Дрисколл все равно был рад, что Розалинда и ее новый муж не видят его сейчас.

Он смог подняться на третью площадку и выпрямиться, уцепившись пальцами за край одной из трех железных бочек, которые там почему-то стояли. Пытаясь сохранить равновесие, Дрисколл перехватил бортик и почувствовал, как его пальцы коснулись какой-то полужидкой, липкой субстанции, которой бочка была полна до краев.

Потом Дрисколл посмотрел вниз. Любезноу, подняв разбитое, но исполненное мрачной решимости лицо, остервенело полз по лестнице вверх. Каждая ступенька давалась ему нелегко, и Дрисколл понял, что немного времени в запасе у него есть.

Заглянув в бочку, он засмеялся разбитыми губами, но тут же поперхнулся.

– Чарли Чанг против Дракона! – прохрипел Дрисколл, торжествуя.

Любезноу поднялся с локтей и колен и, по-медвежьи упираясь в деревянный пол ступнями и ладонями, пошел на приступ третьего пролета. Не спуская с него глаз, Дрисколл, прихрамывая, зашел за бочку, в которой оказалась смешанная с маслом глина, и, навалившись на нее всей тяжестью, попытался опрокинуть. Справиться с этой задачей оказалось нелегко, но в конце концов он почувствовал, что бочка поддается, и приналег, собрав все силы для последнего рывка.

Бочка качнулась и вдруг опрокинулась, из нее выплеснулась и потекла вниз антрацитово-черная река липкой и скользкой грязи.

– Ржавый Гвоздь! – с торжеством заорал Дрисколл, когда смешанная с маслом глина захлестнула барахтавшегося чуть ниже Любезноу. Запрыгавшая по ступеням пустая бочка только чудом миновала сержанта, пролетев в нескольких дюймах над его головой. Второй сержант по-прежнему пытался ползти дальше, но соскальзывал и вынужден был начинать все сначала. Глядя на него, Дрисколл отчетливо видел глаза своего врага, которые сверкали на черном лице, как у загримированного под негра джазбандиста.

Немного переведя дух, Дрисколл взялся за вторую бочку, удивительно похожую на барабан. Откуда-то издалека до него донеслись искаженные и усиленные эхом крики солдат, которые, похоже, бежали к нему по верхней галерее трибуны.

Дрисколл толкнул вторую бочку. Она была полна всего на две трети, и от него не потребовалось таких титанических усилий, как в первый раз. Любезноу заметил опасность и панически задрыгал ногами и руками, пытаясь убраться с дороги, но только скользил и оступался.